-- Какъ не смѣете? Что это значитъ?
-- Не смѣю! Не смѣю!-- повторялъ Грайдъ, ломая руки.-- Тс... ни слова. Никому объ этомъ ни слова, иначе я погибъ! Какъ ни поверни, я погибъ. Я пойманъ! Меня упекутъ подъ судъ, сгноятъ живьемъ въ Ньюгетѣ!
Долго еще несчастный, охваченный паническимъ ужасомъ, оглашалъ комнату криками, въ которыхъ какъ-то нелѣпо сливались страхъ, бѣшенство и отчаяніе. Но мало-по-малу эти крики перешли въ жалобный вой, только изрѣдка прорывавшійся дикимъ возгласомъ, когда Грайдъ, продолжавшій рыться въ бумагахъ, обнаруживалъ какую-нибудь новую пропажу. Ральфъ, извинившись передъ пріятелемъ, что долженъ покинуть его въ такомъ горѣ, ушелъ. Къ великому огорченію зѣвакъ, которые все еще чего-то поджидали на улицѣ, онъ сообщилъ имъ, что въ домѣ ничего особеннаго не случилось, затѣмъ сѣлъ въ кэбъ и отправился домой.
Дома его ожидало письмо. Нѣкоторое время онъ смотрѣлъ на конвертъ, не рѣшаясь его распечатать, но, наконецъ, сломалъ печать и, когда прочелъ письмо, поблѣднѣлъ, какъ мертвецъ.
-- Худшее, чего я могъ ожидать, свершилось,-- пробормоталъ онъ,-- банкирскій домъ обанкротился. Теперь и все понимаю. Слухъ объ этомъ распространился въ Сити еще вчера, и вотъ откуда Чирибли узнали эту новость. Прекрасно, превосходно!
Онъ въ страшномъ волненіи прошелся большими шагами по комнатѣ и снова остановился.
-- Десять тысячъ фунтовъ! И вѣдь вложилъ-то я ихъ всего на день, на одинъ только день! Сколькихъ лѣтъ труда, сколькихъ мучительныхъ дней и безсонныхъ ночей стоили мнѣ эти десять тысячъ фунтовъ! Десять тысячъ! Сколько благосклонныхъ улыбокъ размалеванныхъ красавицъ, сколько заискивающихъ фразъ пустоголовыхъ мотовъ, проклинающихъ меня въ душѣ, достаюсь бы на мою долю за то время, пока я удвоилъ бы эти десять тысячъ фунтовъ! Какъ бы я душилъ, какъ прижималъ бы всѣхъ этихъ болвановъ! Сколько наслушался бы сладкихъ рѣчей, насмотрѣлся льстивыхъ улыбокъ! Сколько получилъ бы трогательныхъ, нѣжныхъ посланій, съ пылкими увѣреніями въ преданности!.. Послушать, что толкуютъ въ свѣтѣ, такъ можетъ показаться, будто люди, подобные мнѣ, пріобрѣтаютъ богатство цѣною притворства подлости, униженій и лести. А какъ посмотришь, униженіе и подлость оказываются совсѣмъ не на той сторонѣ. Какое море лести и лжи излилось бы на меня за мои десять тысячъ фунтовъ отъ тѣхъ проходимцевъ, которые, не будь я богатъ, отвернулись бы отъ меня съ презрѣніемъ, какъ ежедневно отворачиваются отъ людей, стоящихъ выше ихъ во всѣхъ отношеніяхъ, если у этихъ людей пусто въ карманѣ! И если бы даже я удвоилъ свой капиталъ, получилъ бы сто на сто, у меня и тогда не нашлось бы ни одного соверена, который не служилъ бы олицетвореніемъ десяти тысячъ подлыхъ обмановъ, совершенныхъ не кредиторомъ,-- нѣтъ, не вѣрьте этому,-- а должникомъ, честнымъ, великодушнымъ, довѣрчивымъ должникомъ, считающимъ позоромъ для себя отложить хоть полъ шиллинга на черный день изъ своего ежегоднаго дохода!
Шагая по комнатѣ, Ральфъ продолжалъ свою филиппику на ту же тему, какъ будто хотѣлъ смягчить горечь своей потери этими общими разсужденіями о мелочности и пошлости людской. Но по мѣрѣ того, какъ воспоминаніе о постигшей его неудачѣ все ярче всплывало въ его душѣ, шаги его становились менѣе увѣрены и, наконецъ, бросившись въ кресло и такъ сильно сжавъ его ручки, что оно затрещало, онъ произнесъ:
-- Было время, когда ничто не могло меня взволновать сильнѣе, чѣмъ потеря такой большой суммы, ничто! Что значили для меня всѣ эти браки, рожденія, смерти, которыми такъ интересуются люди (разумѣется, если они не были связаны для меня съ пріобрѣтеніемъ или потерею денегъ)! Но теперь, клянусь честью, я не такъ больно чувствую свою потерю, какъ то торжество, съ которымъ онъ мнѣ о ней сообщилъ! Если бы даже онъ былъ причиной этого краха,-- я, впрочемъ, почти увѣренъ, что такъ оно и есть,-- кажется, я и тогда не ненавидѣлъ бы его сильнѣе, чѣмъ теперь. Ахъ, кабы только мнѣ ему отомстить! Хотя бы не сразу, нѣтъ! Отомстить постепенно, но вѣрно! Кабы мнѣ только съ нимъ за все разсчитаться, я быль бы теперь совершенно спокоенъ.
Долго еще раздумывалъ Ральфъ на эту тему и, наконецъ, принялъ рѣшеніе. Онъ написалъ письмо мистеру Сквирсу и приказалъ Ньюмэну снести его въ "Сарацинову Голову", узнать тамъ, пріѣхалъ ли Сквирсъ въ Лондонъ, и если пріѣхалъ, то дождаться отвѣта. Ногсъ вернулся съ извѣстіемъ, что мистеръ Сквирсъ пріѣхалъ нынче утромъ, что письмо застало его въ постели и что онъ приказалъ кланяться мистеру Никкльби и передать, что сейчасъ встанетъ и немедленно явится.