-- Когда я бываю въ Лондонѣ, я всѣмъ всегда говорю, что мистриссъ Сквирсъ замѣняетъ нашимъ воспитанникамъ родную мать,-- продолжалъ онъ.-- Но въ сущности она дѣлаетъ для нихъ больше, чѣмъ мать -- въ десять разъ больше. Она для нихъ дѣлаетъ то, Никкльби, чего ни одна мать никогда не сдѣлала бы для родного сына.
-- Я въ этомъ вполнѣ убѣжденъ, сэръ,-- сказалъ Николай.
Надо замѣтить, что мистеръ и мистриссъ Сквирсъ смотрѣли на своихъ питомцевъ, какъ на естественныхъ своихъ враговъ, другими словами -- высасывали изъ нихъ все, что только могли. Въ этомъ супруги сходились вполнѣ и дѣйствовали съ замѣчательнымъ единодушіемъ. Вся разница между образомъ дѣйствій того и другой заключалась лишь въ томъ, что мистриссъ Сквирсъ безстрашно вела открытую войну, тогда какъ мистеръ Сквирсъ даже дома прикрывалъ свои поступки обычнымъ для него лицемѣріемъ, разсчитывая, по всей вѣроятности, что если бы когда-нибудь для него и насталъ день расплаты, ему удастся убѣдить даже себя самого, что онъ всегда былъ человѣкомъ добрѣйшей души.
-- Однако, пора и въ школу,-- сказалъ Сквирсъ, прерывая нить размышленій своего помощника,-- время приниматься за дѣло. Не поможете ли вы мнѣ, Никкльби, надѣть мое школьное платье?
Николай послушно помогъ своему патрону натянуть затасканную бумазейную куртку, которую тотъ снялъ съ гвоздя въ корридорѣ, и Сквирсъ, вооружившись тростью, двинулся къ дверямъ зданія, расположеннаго въ глубинѣ двора.
-- Вотъ наша лавочка, Никкльби!-- сказалъ школьный учитель, распахнувъ дверь.
Зрѣлище, представшее глазамъ Николая, было такъ необычайно, столько предметовъ разомъ бросалось въ глаза, приковывая вниманіе, что въ первую минуту молодой человѣкъ былъ совершенно ошеломленъ и стоялъ, ничего не видя передъ собой. Однако, мало-по-малу, онъ разглядѣлъ, что все школьное помѣщеніе заключалось въ одной грязной и голой комнатѣ, освѣщавшейся двумя окнами, въ которыхъ изъ десяти стеколъ уцѣлѣло одно, всѣ же остальныя были залѣплены вырванными листами изъ старыхъ тетрадокъ. Посрединѣ стояло два длинныхъ поломанныхъ старыхъ стола, изрѣзанныхъ ножами и залитыхъ чернилами, и двѣ, три скамьи, отдѣльная каѳедра для мистера Сквирса и другая для его помощника. Потолка не было вовсе; вмѣсто него, какъ это бываетъ въ сараяхъ, надъ головою тянулись стропила и балки, поддерживавшія крышу; стѣны были до того перепачканы и засалены, что невозможно было рѣшить, красили ли ихъ или бѣлили ли когда-нибудь.
Но ученики -- молодые дворянчики -- что это былъ за ужасъ! Послѣдній лучъ надежды, еще теплившійся въ душѣ Николая послѣ принятаго имъ вчера благого рѣшенія, разомъ угасъ при взглядѣ на эту картину. Блѣдныя, изнуренныя лица, костлявыя сгорбленныя спины, дѣти, имѣющія видъ стариковъ, калѣки на костыляхъ, съ искривленными членами, закованными въ желѣзо, жалкіе карлики-горбуны и не менѣе жалкія, тощія фигуры на такихъ тонкихъ ногахъ, что трудно было себѣ представить, какъ они могутъ поддерживать тяжесть длиннаго согбеннаго тѣла, вотъ что увидѣлъ Николай. Гноящіеся глаза, заячьи губы, кривыя ноги, увѣчья всѣхъ сортовъ свидѣтельствовали лучше всякихъ словъ о неестественномъ отвращеніи родителей къ собственной крови и плоти, о юной жизни, загубленной съ младенческихъ лѣтъ, о жизни, представляющей рядъ тяжкихъ страданій съ одной стороны, жестокости и небрежности -- съ другой.
Были тутъ дѣтскія личики, которыя могли бы быть привлекательными, если бы не отпечатокъ горя и голода, лежавшій на нихъ. Были мальчики съ потухшимъ, неподвижнымъ взоромъ, дѣтская красота которыхъ безвременно увяла и осталась одна слабость и безпомощность. Были другіе, съ печатью порока на лицѣ, съ бѣгающими глазами или наглымъ взглядомъ преступниковъ; были, наконецъ, невинныя крошки, расплачивавшіяся за грѣхи своихъ родителей, оплакивавшія своихъ наемныхъ кормилицъ, одинокіе даже здѣсь, среди общаго одиночества. Вступать въ жизнь съ ожесточеннымъ сердцемъ, изъ котораго было вырвано съ корнемъ всякое доброе, нѣжное чувство, въ которомъ все юное и прекрасное было задавлено въ зародышѣ, въ которомъ не осталось мѣста ни для чего, кромѣ все разгоравшейся ненависти. Боже, какой адъ сулило въ будущемъ такое начало!
Но какъ ни потрясающа, была эта картина, въ ней были такія смѣшныя подробности, что у всякаго менѣе чувствительнаго наблюдателя онѣ способны были вызвать улыбку. На одной изъ учительскихъ каѳедръ возвышалась фигура мистриссъ Сквирсъ надъ огромной миской патоки съ сѣрой -- лакомое блюдо, которое она щедрой рукой раздавала поочередно всѣмъ мальчуганамъ, употребляя для этого огромную деревянную ложку, предназначавшуюся ея творцомъ, вѣроятно, для великановъ и страшно раздиравшую рты юнымъ джентльменамъ. Подъ страхомъ самаго строгаго наказанія каждый мальчикъ долженъ былъ проглотить порцію этого угощенія однимъ духомъ.