Съ мѣста поднялся третій мальчикъ, между тѣмъ какъ мистеръ Сквирсъ пробѣгалъ второе письмо, точно также какъ и предыдущее, про себя.
-- Тетка Греймарша съ материнской стороны,-- сказалъ онъ, ознакомившись съ содержаніемъ письма,-- въ восторгѣ слышать, что ея племянникъ доволенъ и счастливъ, и шлетъ свой почтительный привѣтъ мистриссъ Сквирсъ, которую называетъ ангеломъ. Она находитъ также, что и мистеръ Сквирсъ слишкомъ добръ для этого ужаснаго свѣта, но надѣется, что дни его будутъ продолжены ради благого дѣла, которому онъ себя посвятилъ Она бы охотно прислала двѣ пары носковъ, о которыхъ ее проситъ племянникъ, но такъ какъ въ настоящую минуту сама сидитъ безъ денегъ, то посылаетъ книгу священнаго содержанія и совѣтуетъ надѣяться на Провидѣніе. Но главное, она увѣрена, что онъ во всемь будетъ безпрекословно повиноваться мистеру и мистриссъ Сквирсъ -- своимъ единственнымъ друзьямъ,-- будетъ всѣмъ сердцемъ любить мастера Сквирса и, какъ подобаетъ истинному христіанину, не станетъ смѣяться надъ тѣмъ, что онъ и другія дѣти спитъ впятеромъ на одной постели. Прекрасное письмо,-- заключилъ Сквирсъ, складывая его.-- Письмо, преисполненное самаго горячаго чувства! Замѣчательное письмо!
Въ нѣкоторомъ смыслѣ письмо было дѣйствительно замѣчательно, особенно если вѣрить близкимъ друзьямъ тетки Греймарша, утверждавшимъ, будто бы эта самая тетка приходилась маленькому Греймаршу гораздо болѣе близкою родственницею, а именно матерью. Тѣмъ не менѣе Сквирсъ ни словомъ не намекнулъ на это обстоятельство (да и было бы безнравственно упоминать объ этомъ при дѣтяхъ) и продолжалъ перекличку. Слѣдующимъ былъ вызванъ "Моббсъ". Греймаршъ сѣлъ на свое мѣсто и поднялся Моббсъ.
-- Мачиха Моббса,-- началъ опять Свирсъ,-- слегла въ постель отъ горя, такъ какъ до нея дошли слухи, что пасынокъ ея отказывается ѣсть сало; и съ тѣхъ поръ она никакъ не можетъ поправиться. Хотѣла бы она знать, пишетъ она, какого еще ему нужно рожна, если онъ воротитъ свой носъ отъ похлебки изъ коровьей печенки, которую благословилъ въ передобѣденной молитвѣ его добрый наставникъ? Она узнала объ этомъ изъ газетъ, такъ какъ мистеръ Сквирсъ слишкомъ благороденъ и добръ, чтобы сѣять раздоръ между родственниками, и это ее до такой степени огорчило, что Моббсъ и представить себѣ не можетъ. Она въ отчаяніи, что онъ выказалъ такую строптивость (ибо строптивость есть великій грѣхъ и порокъ) и надѣется, что мистеръ Сквирсъ не откажется наставить его на путь истины хотя бы съ помощью розги. Вслѣдствіе всего вышесказаннаго мачиха Моббса прекращаетъ высылку его еженедѣльныхъ полупенсовиковъ, а купленый для него ножъ съ двумя лезвіями и пробочникомъ отсылаетъ миссіонерамъ.
-- Строптивость,-- произнесъ мистеръ Сквирсъ послѣ минуты зловѣщаго молчанія, поплевавъ въ то же время на ладонь правой руки,-- строптивость есть порокъ, который слѣдуетъ искоренять. Дѣти должны быть всегда веселы и довольны. Поди сюда, Моббсъ!
Моббсъ медленно двинулся къ каѳедрѣ, заранѣе, приставивъ къ глазамъ кулаки. Предчувствіе его не обмануло, и онъ вскорѣ, по примѣру перваго мальчугана, былъ съ громкимъ ревомъ выпровожденъ за дверь.
Затѣмъ мистеръ Сквирсъ пробѣжалъ еще цѣлую кипу писемъ самаго разнообразнаго вида и содержанія. Въ иныхъ были деньги, которыя немедленно передавались на попеченіе мистриссъ Сквирсъ, въ другихъ заключались кое-какія мелкія принадлежности туалета, вродѣ ночныхъ колпаковъ и тому надобныхъ вещицъ; но всѣ онѣ, но увѣренію почтенной хозяйки, оказывались или слишкомъ малы, или слишкомъ велики для тѣхъ, кому предназначались, и, что еще удивительнѣе, всѣ приходились "какъ вылитые" юному Сквирсу, который, по всей вѣроятности, обладалъ весьма растяжимыми членами. Особенно эластичною оказалась его голова: колпаки и шапки всевозможныхъ размѣровъ приходились на нее, "точно по ней были сшиты".
По окончаніи торжественной процедуры чтенія писемъ мистеръ Сквирсъ прочелъ еще нѣсколько весьма поучительныхъ новацій и затѣмъ удалился, причемъ всѣ они должны были остаться въ той же классной, гдѣ теперь стало еще холоднѣе и куда въ сумеркахъ имъ подали ужинъ, состоявшій изъ хлѣба съ сыромъ.
Въ одномъ углу комнаты, неподалеку отъ каѳедры мистера Сквирса, чуть-чуть тлѣлъ огонекъ на крошечномъ очагѣ; къ нему-то и пристроился Николай въ самомъ безнадежномъ, подавленномъ настроеніи духа. Только теперь онъ вполнѣ созналъ свое положеніе, и имъ овладѣло такое уныніе, что, кажется, если бы сейчасъ пришла къ нему смерть, онъ бы обрадовался ей, какъ избавительницѣ. Жестокость, невольнымъ свидѣтелемъ которой ему пришлось быть, звѣрство и грубость Сквирса даже въ лучшія его минуты, весь этотъ грязный вертепъ со всѣми его ужасами, все вмѣстѣ повергла его въ безвыходное отчаяніе. Когда-же онъ вспоминалъ, что находится здѣсь въ качествѣ наставника и помощника (не все ли равно, какое несчастное стеченіе обстоятельствъ загнало его сюда), а слѣдовательно, какъ бы соучастника въ системѣ, приводившей его въ весьма естественный ужасъ и возмущавшей его до глубины души, онъ почувствовалъ глубокое презрѣніе къ самому себѣ; одну минуту ему даже стало казаться, что настоящее его положеніе покрываетъ его такимъ неизгладимымъ позоромъ, который во-вѣки вѣковъ не позволитъ ему взглянуть въ глаза честнымъ людямъ.
Тѣмъ не менѣе, въ настоящемъ, рѣшеніе, принятое имъ вчера ночью, оставалось неизмѣннымъ. Онъ уже написалъ матери и сестрѣ, сообщая имъ о своемъ благополучномъ прибытіи и упоминая вскользъ о Дотбойсъ-Голлѣ, да и то въ самомъ веселомъ тонѣ. Въ концѣ письма онъ выражалъ надежду принести здѣсь кое-какую пользу. Что бы съ нимъ ни случилось, онъ ради матери и сестры ни подъ какимъ видомъ не хотѣлъ возбуждать противъ себя гнѣва дяди.