Позвольте, позвольте -- а Расин? Вы сами должны признаться, что способы, употребленные сим великим трагиком, совсем противны Корнелевым!
Мода.
Однако указаны мною. Французы, наскучив республиканством, начали заниматься любовью. Любовь и женщины вошли в моду -- и главною страстью в трагедиях Расина сделалась какая-то любовь.
Рассудок.
Но он переменил язык, когда подружился со мною! И этот язык несравненно превосходнее первого, не правда ли?
Мода.
Может быть; но какую пользу принесла эта перемена самому стихотворству? Он умер, не будучи уверен, что Аталия, последняя и лучшая его трагедия, переживет его и даже будет прочитана которым-нибудь из потомков его от первой сцены до последней.
Рассудок.
Извините -- я шептал ему на ухо, чтобы он ни о чем не беспокоился. Но я напомню вам еще об одном человеке, который, надобно признаться, удивительнее всех ваших Корнелей и Расинов. Он несколько времени блистал на сцене трагической -- но способы его были совсем иные! В трагедиях его ни политика, ни любовь не составляют главного предмета; он приводил в действие все страсти, все склонности, все качества человеческого сердца, и все великие пружины Природы; он даже осмелился быть моралистом.
Мода.