Но если рассказ этот не представляет ничего особенного в художественном отношении, зато в нем содержатся идеи, чрезвычайно характерные для мировоззрения графа Толстого. Упомянутое событие перед люцернской гостинницей кажется князю Нехлюдову совершенно новым, странным и относящимся не к вечным дурным сторонам человеческой природы, но к известной эпохе развития общества. "Это факт не для истории деяний людских, но для истории прогресса и цивилизации. Отчего этот бесчеловечный факт, невозможный ни в какой деревне немецкой, французской или итальянской, возможен здесь, где цивилизация, свобода и равенство доведены до высшей степени, где собираются путешествующие самые цивилизованные люди самых цивилизованных наций? Отчего эти развитые, гуманные люди, способные в общем на всякое честное, гуманное дело, не имеют человеческого сердечного чувства на личное доброе дело! Отчего эти люди, в своих палатах, митингах и обществах горячо заботящиеся о состоянии безбрачных китайцев в Индии, о распространении христианства и образования в Африке, о составлении общества исправления всего человечества, не находят в душе своей простого первобытного чувства человека к человеку? Неужели нет этого чувства, и место его заняли тщеславие, честолюбие и корысть, руководящие этих людей в их палатах, митингах и обществах? Неужели распространение разумной, себялюбивой ассоциации людей, которую называют цивилизацией, уничтожает и противоречив потребности инстинктивной и любовной ассоциации? И неужели это то равенство, за которое пролито было столько невинной крови и столько совершено преступлений?".
Здесь подвергается сомнению благо цивилизации. В истории мысли это, правда, не первое сомнение в цивилизации. Не с графа Толстого, конечно, начинается отрицательное к ней отношение. Но отношение это прекрасно оттеняет скептицизм графа. Рассматривая цивилизацию, которою так горда современная Европа и содействие которой считается высшею заслугой каждого человека, граф Толстой старается пошатнуть этот новый кумир, старается показать то зло, которое несет с собою эта прославленная цивилизация. И его нападки на нее отличаются меткостью и силою, хотя в то же время они и односторонни: в цивилизации не одно только зло. Вырастающее с него вместе новое зло есть часто только необходимый спутник нового блага, которое в свою очередь нередко бывает непримиримым врагом блага старого, и если цивилизация действительно не может совместить в одном моменте все то добро и благо, которыми пользовалось человечество в различные времена своей многовековой истории и которые можно вложить в непомерно требовательный идеальный критерий, то в ней, как и во всяком другом состоянии человеческих общежитий, есть свое благо, свои преимущества, свои источники наслаждений. И беспристрастный взгляд не может этого не заметить.
"Альберт" -- маленькое, но художественное произведение, рисующее странную смесь душевной приниженности, убожества и величия в лице бедного, спившегося, но талантливого и восторженного виртуоза музыканта.
"Два гусара" -- повесть с преобладающим бытовым интересом. Это своего рода "Два поколения", или "Отцы и дети". Только, изображая свои два поколения, граф Толстой имеет в виду не идеи или общественные аспирации, а просто характеры. Представитель отцов -- граф Федор Турбин -- принадлежит первому поколению начала нынешнего столетия; сын его живет двадцатью годами позднее. Сопоставляя характеры этих двух гусар, автор вызывает на сравнение и оценку их, и вы чувствуете, как симпатия ваша невольна склоняется в сторону Турбина-отца, несмотря на то, что даже и не особенно строгая мораль нашла бы в нем не мало пороков. Граф Федор Турбин -- своеобразное и удивительное произведение своего времени, того времени, "когда не было еще ни железных, ни шоссейных дорог, ни газового, ни стеаринового света, ни пружинных, низких диванов, ни мебели без лаку, ни разочарованных юношей со стеклышками, ни милых дам-камелий, которых так много развелось в наше время, -- того наивного времени, когда из Москвы, выезжая в Петербург, в повозке или в карете, брали с собой целую кухню домашнего приготовления, ехали восемь суток по мягкой, пыльной или грязной дороге и верили в пожарские котлеты, в валдайские колокольчики и бублики, -- когда в длинные осенние вечера нагарали сальные свечи, освещая семейные кружки из двадцати и тридцати человек, на балах в канделябры вставлялись восковые и спермацетовые свечи, когда мебель ставили симметрично, когда наши отцы были молоды не одним отсутствием морщин и седых волос, а стрелялись за женщин и с другого угла комнаты бросались поднимать нечаянно и ненечаянно уроненные платочки, наши матери носили коротенькие талии и огромные рукава и решали семейные дела выниманием билетиков; когда прелестные дамы-камелии прятались от дневного света, -- наивного времени массонских лож, мартинистов, тугендбунда, времени Милорадовичей, Давыдовых, Пушкиныхъ"...
Граф Федор Турбин, случается, до крови разбивает физиономию своему лакею, травит станционного смотрителя собакой, бьет шулера и берет выигранныя им деньги, но берет не для себя: часть их он отдает проигравшему казенныя суммы молоденькому корнету, другую бросает поющему хору цыган. Увлекшись на балу хорошенькою вдовою, он добивается от нее разрешения на поцелуй и, чтобы получить обещанное, бежит прямо из зала, в одном мундире, к подъезду, забирается в карету своей дамы, ждет ее и затем вместе с нею едет в ее дом. Он часто забывает отдавать свои долги; наконец он умирает на дуэли с каким-то иностранцем, которого он высек арапником. Но во всех его действиях или, если хотите, во всех этих безобразиях столько смелой, искренней и бескорыстной жажды жизни, все это совершается у него так наивно, так естественно вытекает из избытка молодой, рвущейся на простор силы, что какое-то внутреннее чувство против вашей воли делает его недоступным для осуждений обычной морали и поднимает его гораздо выше его аккуратного, сдержанного и расчетливого сына, преданного заботам о своей карьере, старающегося каждый день за чаем пить ром своего приятеля, способного хладнокровно обыграть добрую старушку на ужасную для нее сумму в преферанс с мизерами, в которых она ничего не понимает, трусливо и пошло задумавшего воспользоваться невинностью деревенской барышни и прилично уклонившегося от дуэли со своим сослуживцем, Полозовым, назвавшим его подлецом за эти нечистые замыслы. Не польстил автор "отцам", но по сердцу, по натуре человека их время представляется нам все же лучшим, чем более цивилизованное время "детей". С этой точки зрения и в настоящей повести можно подметить тот же мотив, что и в "Люцерне".
Рассказ "Три смерти" относится к разряду тех художественных параллелей, о которых мы говорили выше. В нем описаны три случая смерти: в богатом, аристократическом доме, в Москве, умирает дама, в бедной крестьянской избе умирает извозчик и... в лесу умирает дерево. Зачем понадобилась автору эта параллель? Что общего может быть в смерти человека и в смерти дерева?
Уж не фальшива ли основная тема рассказа? Такие вопросы приходят вам в голову, когда отделавшись от обаяния художественного впечатления, вы начинаете вдумываться в эту оригинальную концепцию. Скоро, однако, недоумения ваши рассеиваются и перед вами открывается идея, требующая подобного сопоставления. Смерть -- роковой и неизбежный закон всего живого. Помимо воли и сознания родится и возникает все живое, помимо воли и сознания умирает, уступая свое место новой жизни. Фатально, просто и гармонически совершается это обновление жизни во всей природе; один только человек вносит в эту гармонию диссонанс своим бессильным, жалким протестом, своим беспомощным и как бы умышленным отчаянием перед неизбежностью смерти. Впрочем, и из людей далеко не все поддаются этому отчаянию. Простые люди умирают просто и спокойно: только развитие, только освободившиеся от фактов мысль и воображение, способные в одном моменте представить человеку всю красоту и прелесть уходящей жизни, только они приводят его к ужасу и к безобразной судороге бессмысленного сопротивления.
Мучительно и непокорно умирает женщина из образованного общества. "Она знаком подозвала к себе мужа.
-- Ты никогда не хочешь сделать, что я прошу, сказала она слабым и недовольным голосом.
-- Что, мой друг?