8 сентября. Рано утром, при хорошей погоде, мы сели на лошадей и направились к южному краю Узона, где край кратера наиболее низок. От большого срединного озера мы перешли сначала, все еще внутри кратера, большую, поросшую отдельными группами деревьев, ягодную тундру, перебродили множество маленьких ручьев и последовали наконец по постепенно возвышающемуся дну одного из них к южному краю кратера. Здесь приходилось подниматься по диким утесистым местам, в которых массы камешков и обломков лавы чередовались с торчащими остриями скал и плитами. По направлению к верху быстро исчезает растительность. После утомительного лазания, причем в особенности мы были осторожны в выборе тропинки для лошадей, мы достигли наконец лишенного растительности, покрытого теперь довольно большим снегом верхнего края кратера. Вид отсюда был еще более оригинален и более полон контрастов, нежели при спуске. На вершине все было одето белым покровом зимы, между тем из глубины кратера на нас смотрели покрытые листьями деревья и большие площади сочной травы, из середины которых поднимались массы пара и обозначали места вулканической деятельности. Посреди сурового зимнего ландшафта на высоте под нашими ногами на много верст расстилался летний пейзаж.
Несколько спускаясь под гору и вместе с тем выходя из глубокого снега, мы шли по широкому и высокому плато, которое тянется на юг мимо подножия Кихпиныча к Большому Семячику и на север к вулканам Таунзицу и Унане. Это -- большая, склоняющаяся на запад к отдаленной отсюда реке Жупановой равнина, на восточном краю которой возвышаются вулканы Унана, Таунзиц, Узон, Кихпиныч, оба Семячика, а на север от Унаны еще Чапина и Кюнцекла. На всем этом, склоняющемся на запад к реке Жупановой, высоком плато существует только очень скудная растительность. Вся местность густо покрыта щебнем и грубой галькой и изрезана глубокими ущельями и ложбинами, которые спускаются с вулканов на запад. Ущелья часто имеют глубину в 100 футов и более; по большей части они узки и ограничены крутыми стенами, состоящими исключительно из вулканического материала. По подошве по направлению к рекам Жупановой и Семячику стекают дикие, шумящие ручьи. Семячик составляется главным образом из двух рек, из которых южная вытекает из вулкана Семячика, а северная, в бассейн которой мы теперь вступили, из Кихпиныча. Следуя на юг по большому плато, почти весь день мы имели Кихпиныч с левой стороны, стало быть, на востоке. Спустившись от Узона немного под гору, по глубокой седловидной долине мы подошли к Кихпинычу.
Мы перешли долину и начали снова подниматься, причем скоро исчезли даже самые слабые следы только что виденной нами растительности, и мы побрели по снегу. Около 5 верст шагали мы по снегу и подошли при этом так близко к Кихпинычу, что оказались отделенными от него только глубоким ущельем, в котором с шумом протекал северный исток Семячика. Кихпиныч -- величественный, поднимающийся на высоком основании горный узел, гребень которого состоит из многих конусообразных возвышенностей. Здесь все производит такое впечатление, как будто этот узел некогда был исполинской конусовидной горой, но потом разрушился и вследствие конусовидных поднятий принял современный вид. Еще теперь вблизи северного конуса поднимаются из ущелья массы пара. Таким образом, гора принадлежит к числу еще действующих вулканов страны. С плато видна отдаленная долина реки Жупановой, точно так же, как и вся бедная лесом местность до простирающегося еще далее на запад Валагинского хребта. Далее на юг я заметил белые пары Большого Семячика, поднимавшиеся с южной стороны сильно притуплённого конуса, и еще южнее высоко в воздух поднималась большая темная струя Малого Семячика. Почти в течение 10 минут с большой быстротой из кратера поднимался величественный черный шар пара, так же быстро превратился он в колоссальную струю и расплылся на высоте, испуская из себя по сторонам темный дождь пепла. За этим последовали белые пары, пока, спустя десять минут, не вырвался новый черный шар. Так продолжалось дело, пока мы видели вулкан. На юге, в большом отдалении, на горизонте были еще заметны, при ясном небе, вулканы: Жупанов, Коряка и Авача. Это -- мертвая, но величественно прекрасная местность. Некоторое оживление придавал ландшафту вид далекого моря, которое блестело на восток от Кихпиныча и было отделено от нас только рядом вышеназванных вулканов.
Все далее уходили мы теперь от Кихпиныча, от которого нас отделяла теперь делающаяся все шире долина северного Семячика. Скоро мы совершенно оставили за собой область снега и стали следовать по высокому береговому обрыву реки, представляющему из себя последние следы часто упоминаемого здесь высокого плато, которое отсюда быстро понижается на запад к реке Жупановой. Здесь мы шли уже всецело в районе вулкана Семячика. В поразительном изобилии лежали здесь черные рыхлые массы вулканических камешков, затруднявших движение лошадей. На продолжении долины Семячика, еще ниже нас, виден был небольшой лесок березы с примесью отдельных деревьев кедра и ольхи, лесок, до которого мы скоро достигли, круто спускаясь вниз по щебню и толстому слою камешков. Здесь находится место соединения обеих главных рек, составляющих р. Семячик, северной, по которой мы до сих пор следовали, и южной, порогами и каскадами катящейся с вулкана Семячика. Отсюда южное направление нашего маршрута мы сменили на более восточное. Наступил вечер. Люди и животные стали мучиться жаждой. От Узона, где еще в начале дороги мы видели немного снегу, нигде не было воды. Вся вода совершенно всосалась в рыхлые массы камешков и исчезла или текла в ущельях недосягаемой глубины. До места впадения Семячика в море было еще слишком далеко, поэтому не без опасности мы решили сделать очень крутой спуск по гальке скал вниз к реке, где мы и разбили свой лагерь. Наша палатка стояла непосредственно у воды северного истока Семячика, в узком ущелье, которое одинаково дико и тесно как вниз по реке, так и вверх по ней. С шумом и пеной по обломкам скал катилась вода к морю. На севере находился огромный горный узел Кихпиныча, а на юге -- притуплённый конус Большого Семячика. Оригинальное впечатление производил бывший неподалеку от нас березовый лесок. Многие старые стволы совершенно засохли и были мертвы, а зеленеющие беловатые стволы В. Ermani поднимались не среди зеленого ковра травы, а среди черной, глубокой и рыхлой массы камешков. Эти камешки и большая часть вулканического щебня, которые мы видели в последней части пройденного сегодня расстояния, берут свое происхождение из большого вулкана Семячика.
По словам старого тойона, лет 50 тому назад, во время очень сильного извержения, этот вулкан разрушился. Гора, как думает тойон, раньше имела вид полного конуса и была выше других вулканов этой местности и только в то время приняла свой современный вид. При этой огромной катастрофе вся здешняя местность покрылась щебнем и пеплом, ручьи и реки были засыпаны, все леса на реках Жупановой и Семячике были уничтожены, причем деревья были занесены до кроны. Реки изменили тогда свое течение, на них открылись новые пороги и водопады. Еще теперь видно, что вешние воды прорывают новые глубокие ложбины по высоко насыпанной рыхлой почве щебня; целые деревья от корня до вершины вертикально стоят в массе щебня.
Поистине труден был тот день путешествия, который только что истек; наши лошади благополучно перенесли чрезвычайные трудности дороги, зато теперь могли отдохнуть на траве, растущей у самой воды. Мы нередко видели следы северных оленей, медведей и под конец еще свежий след рассомахи.
9 сентября. Наступил прекрасный день, и мы рано утром выступили в путь, чтобы сегодня достигнуть моря. Сначала мы еще немного прошли по ущелью северного истока, много раз переходили там реку, карабкались по обрывам или прокладывали себе путь сквозь густой прибрежный кустарник, так как груды свалившихся скал часто преграждали нам дорогу. Наконец мы достигли правого берега уже соединившейся из двух истоков реки. Здесь, в предгорьях вулкана Семячика мы открыли горячий источник в 32° при 12° температуры воздуха, источник, о котором не знал старый тойон; возможно, что источник этот возник в новейшее время. Наконец мы вышли из узкой долины реки Семячика, которая составляет границу Кихпиныча с севера, а вулкана Семячика -- с юга, и очутились в низменности устья этой реки, где в небольшом расстоянии от себя увидели море. Протекая по начинающейся отсюда низменности, слившаяся из двух истоков река впадает в маленькое материковое озеро, которое небольшим протоком открывается в очень близко находящееся отсюда море. Здесь, по берегам очень богатых рыбой реки и озера, росли береговая ольха, ива, высокая трава и различный кустарник. Вместе с тем, здесь снова стали попадаться многочисленные следы медведей. По берегам ими была истоптана высокая трава, и в ней часто можно было видеть остатки их обеда. Между медведями встречались часто поистине дерзкие животные. Один из них, шедший нам навстречу, когда мы спускались с гор, должен был проститься со своей жизнью. Затем позже, когда мы проходили по реке сквозь густой кустарник Heracleum'а и шаламайника, вдруг, фыркая и оскалив зубы, прыгнул прямо на нас очень большой медведь, пожиравший до того на берегу рыбу. Чтобы прогнать его, мы тотчас же подняли крик и схватили висящее за плечами оружие. Между тем, медведь очутился непосредственно перед моей лошадью и хотел было вонзить в нее свои когти, как вдруг его обуял необъяснимый страх, и он, не трогая лошади, повернулся и побежал огромными скачками. Тогда мы навели на него ружья, и пара пуль просвистела по направлению к нему. Хотя медведь и ушел, но оставил большие следы крови.
Мы перебродили еще раз реку и вскоре остановились на берегу маленького озера, недалеко от того места, где в него вливается река Семячик. На берегу озера, в маленьком заливчике, стояли развалины двух землянок, которые назад тому 10 лет построил старый Чуркин со своим отцом и братьями; здесь они жили, и здесь в течение долгого времени Чуркин проводил дикую охотничью жизнь. С большим интересом рассматривал старик все предметы, напоминавшие ему его многочисленные похождения. Столь большого и смелого медведя, как тот, который только что делал на нас нападение, Чуркин, по его словам, еще никогда не видел.
Мы ехали через березовый лес (В. Егтапг) ко второму заливчику озера, лежащему на западной стороне, и увидели там фито-географическую достопримечательность Камчатки. Именно посередине березового леса стоит здесь совершенно замкнутый лесок прекрасных высоких хвойных деревьев безо всякой примеси других. Весь стоящий на берегу озера хвойный лесок имеет очень незначительное протяжение и не превосходит 2 -- 3 верст в окружности. Кора деревьев бурая и довольно гладкая. Древесина мягка и смолиста, в особенности в местах выхода ветвей; твердые, имеющие темный цвет, хвои достигают одной линии в ширину и одного дюйма в длину и покрывают все ветви очень густо. Сверху они темно-зеленоватого цвета и блестящи, на обратной стороне покрыты слабым голубоватым налетом. Шишки стоят прямо, невелики, очень красивы, гладки и на обоих концах почти одинаково закруглены, как будто выточены. Люди называли это дерево пихтой, тем же самым именем, как и очень похожее дерево, которое в долине средней Камчатки растет совместно с лиственничными деревьями. Если это то самое дерево, то является вопрос, как попало оно сюда, в это островное положение, будучи далеко отодвинуто от лесов долины Камчатки и отделено от нее двумя высокими цепями гор. Правда, ветры переносят легкие семена, однако в данном случае расстояние столь велико и препятствия, представляемые поверхностью страны, столь значительны, что этот вопрос едва ли можно решить, приписывая переселение дерева помощи ветра. Очень странно также и то обстоятельство, что лес этот распространяется не посредством обсеменения, и что во всей области не найдено ни одного дерева этого вида, возникшего из семени. Этот остров хвойного леса известен здесь с древнейших времен и остается постоянным в своих границах. Если пихта, растущая в устье Семячика, принадлежит к другому виду, то сам факт пребывания ее здесь еще более интересен, так как в последнем случае этот маленький островок хвойного леса был бы единственным местом нахождения этого вида в Камчатке. Я полагаю, что пихту устья Семячика следует считать идентичной с пихтой долины Камчатки. Мы поехали через березовый лес, обхватывающий лесок пихты, и снова вышли на озеро, где на открытом безлесном берегу лежали развалины старого большого местечка Семячика. Здесь впадают в озеро два богатых рыбой ручья, вытекающих из ущельев вулкана Семячика, как на это указывает черный вулканический песок в их русле. Судя по местам нахождения теперь уже истлевших остатков дерева, местечко это должно было принадлежать к самым большим камчадальским поселениям. Еще теперь можно признать пункты, где стояли часовня, школа и маяк на берегу моря. Строительный материал состоял по преимуществу из стволов пихты. Время, когда это поселение было обитаемо, совпадает с тем временем, когда местопребывание управления находилось в Нижнекамчатске, стало быть, это было в конце прошлого столетия. От этого места прежнего процветания камчадалов до места излияния озера в море мы шли снова через березовый лес и достигли одной земляной юрты, которую точно так же лет 10 тому назад построил Чуркин. Понуждаемые накрапывающим дождем, мы разбили здесь свою пататку. В течение сегодняшнего пути вокруг небольшого материкового озера мы встретили очень много медведей, которые почти все отличались необыкновенной дерзостью. Это обстоятельство можно объяснить только тем, что животные в здешней, совершенно безлюдной местности не знают человека и не понимают опасности встречи с ним. Как самые большие и сильные животные они являются хозяевами края и привыкли к тому, чтобы всякое живое существо убегало от них, и они всюду удерживают за собой господство. При неимоверном богатстве края рыбой, ягодой и травами никак не голод принуждает их к нападениям. Мы видели большого черного медведя, который тщательно и со вниманием следил за нашими следами и обнюхивал их. Он имел очень решительное намерение схватить нас, пришельцев, и выгнать из своих владений. Однако он должен был пострадать за свою неустрашимость, так как пуля старого тойона распростерла его на месте. Он упал недалеко от палатки, люди сняли с него шкуру и разделали его, причем оказалось, что у этого хорошо откормленного зверя на спине и ребрах был слой жира в 4 пальца толщиной. Это была радостная находка для моих камчадалов, так как теперь им можно было порядочно-таки покушать. Для меня это было менее важно, так как медвежье мясо мне противно, хотя важнейшие запасы окончательно истощились. Хлеб, соль и сахар пришли к концу. Как только впервые я заметил, что этих вещей нет, то порешил, что и без них хорошо. Рыбу и мясо птиц мы имели в изобилии, а вместо хлеба ежедневно приготовляли нечто вроде хлеба из луковиц лилии (Fritillaria sarana) {Это должно быть Fritillaria Kamtschatkensis. Ф. Ш[ренк].}. С этой целью ежедневно мы разоряли две мышиных (полевки) кладовых и брали оттуда чисто собранные луковицы лилии. Наконец, было еще множество ягоды, в особенности брусники (Vacc. vitis idaea), представлявшей здоровую и вкусную приправу к рыбной и мясной пище. Число полевок в этом году было особенно велико. Всюду можно было видеть, как шныряли эти прилежные зверьки, и всюду мы наступали на их наполненные зимние кладовые, которые правильно и красиво были обложены мохом.