На оседланном муле ехал верхом маленький человек очень важного вида, окруженный многочисленным персоналом. На его остроконечной плоской шляпе блестела красная пуговка со свешивающимися павлиньими перьями как знак его высокого положения. Амба был одет в темно-серый шелковый кафтан, опоясанный кушаком, спереди которого виднелся очень большой, оправленный в серебро нефрит.
Сначала он представился, как будто случайно вышел на эту дорогу, -- совсем не замечая меня, он дружелюбно разговаривал со своими спутниками. Лишь совершенно приблизившись, он вдруг бросил на нас взгляд и совсем небрежно спросил секретаря, что означает эта чужая лодка. После обстоятельного ответа со стороны последнего, он со строгой миной обратился ко мне и очень кратко спросил, как это у меня хватило смелости прийти сюда, в чужую страну, и от кого получил я на то позволение. Я ответил ему, что ни одной минуты не сомневался в том, что если бы его император, богдыхан, велел ему путешествовать по России, то он непременно так и сделал бы; в данном случае я нахожусь в таком же положении и проезжаю здесь по велению моего императора, белого царя. По-видимому, этот ответ был придуман удачно. Он чрезвычайно понравился высокому лицу, так как с этих пор лед между нами растаял. Он несколько раз ласково кивнул мне головой и повторил слово "ая" (хорошо). Мне были предложены затем засахаренные фрукты и трубка, которую я получил даже совсем в подарок. Я со своей стороны поднес амбе большой стеклянный бокал с хересом, очень ему понравившимся; самый бокал он также милостиво принял. Но теперь я должен был немедленно ехать дальше. Осмотреть город я не получил разрешения, и мне оставалось только, подчиняясь требованию, отправиться в дальнейший путь.
Следующая часть города состояла, по-видимому, только из частных домов. Это были невзрачные домики, построенные в местном китайском стиле из дерева и покрытые соломой. Все они беспорядочно теснились по берегу реки. В одном месте, приблизительно посередине всего протяжения города, на берегу был выстроен из балок род больверка (бастиона), возвышавшегося над водой в виде балкона. Таким образом, получилась маленькая платформа, позади которой возвышался храм, выкрашенный в красный цвет и богато убранный резьбой. Здание было покрыто знаменами и колокольчиками, а вниз с него свешивались длинные полосы бумаги с изображениями драконов. Перед храмом стояли большие курильницы, около которых служили духовные лица в желтых и красных одеждах. Казалось, это было самое важное, но и единственное бросающееся в глаза здание всего Айхо. Как раз перед ним стояли 30 больших крытых лодок с мачтами, речной флот губернатора. Наконец город остался позади нас, и мы вышли на берег, чтобы сварить себе кушанье. Мимо нас к Айхо проплыл длинный ряд деревянных плотов, шедших с верхнего Амура и Дзеи. Они везли в город сосновые бревна как строевой материал и дуб для топлива.
После полудня при хорошем ветре мы пошли дальше. Вскоре мы снова увидели по обоим берегам большие деревни, но везде отказывались что-либо продать нам. Повсюду имелись в изобилии стада рогатого скота и лошадей, а также кур и свиней. Дома были окружены садами и полями, что придавало им привлекательный вид. Везде замечались порядок, прилежание и благосостояние. От Айхо мы шли в северном направлении; не очень далеко от города посередине реки стала заметна полоса пены, которая выделялась тем резче, чем далее мы подвигались: мы приближались к текущей с севера Дзее, последнему большому притоку Амура. Вода Дзеи течет близ левого берега, между тем как течение самого Амура направляется вдоль правого берега, а между обоими потоками струится на протяжении нескольких верст пенистая полоса. Большие деревни по берегам Амура идут до самой Дзеи и затем, как мне говорили, тянутся еще на некотором расстоянии вверх по этому притоку. Устьем реки Дзеи кончаются все поселения на левом берегу, да и на правом мы видели потом только одну деревню. Горы, которые до сих пор тянулись лишь вдали по правому берегу, теперь быстро приближаются к реке и, пересекая ее, образуют речную теснину. Здесь, в начале этой теснины, находился русский пикет Дзея, позднее Благовещенск, которого мы достигли 22 июля.
Очень усталые и изнуренные продолжительным путешествием, доставили мы себе здесь день отдыха. Мы находились в пути в тяжелом труде два с половиной месяца. Значительно большую часть Амура мы уже оставили за собой, однако же наиболее трудная часть поездки по Амуру нам предстояла еще впереди. Я думаю, это происходило оттого, что наше терпение истощилось. К счастью, в нашей маленькой компании вовсе не было заболеваний, но всеобщее изнурение было велико. Пустынные и безлюдные берега, простиравшиеся до русской границы, до Усть-Стрелки, не представляли собой ничего ободряющего, ландшафт становился все севернее и печальнее; притом еще не проходило почти ни одного дня без дождя, вследствие чего вода в реке достигла большой высоты и силы. Часто по реке неслись такие большие массы леса, что нам приходилось спасаться на берег. Тянуть лодку на лямке утомленным людям становилось все тягостнее и труднее. Вследствие всех этих обстоятельств наше путешествие подвигалось вперед чрезвычайно медленно.
Начиная с Благовещенска, вверх по реке все было совершенно мертво, лишь кое-где видели мы даурских дровосеков на берегу, сплавлявших в Айхо лес (здесь все еще много дуба). 28 июля достигли мы китайского поста Улуссу-Модон, а 31 июля -- жалкого пикета русских при устье идущего справа притока Комар, поблизости от которого я видел последних даурских дровосеков. Начиная отсюда нам стали попадаться кочевники манегиры, жены, дети и старики которых странствовали в лодках по верхнему Амуру и его притокам, между тем как мужчины блуждали верхами по степям, отыскивая наилучшие места для охоты. Только 17 августа достигли мы знаменитой старой крепости Албазин, валы которой, ныне поросшие травой, поднимаются на высоком делювиальном берегу левой стороны реки. Теперь на этом месте виден только окруженный валами четырехугольник с боковой поверхностью около 40 сажень. Со времени уступки этой местности Китаю по Нерчинскому трактату (1689 г.) и со времени разрушения крепости китайцами все здесь безжизненно и пусто.
19 августа мы прибыли на последний русский пост у Котоманги, где все лежали, больные лихорадкой, а 25-го числа достигли мы наконец Усть-стрелочного караула, где Амур образуется из слияния Шилки и Аргуни. Направление, в котором мы плыли по Амуру с Айгуна, было сначала северным, потом северо-западным почти до Албазина и наконец отсюда до Усть-Стрелки -- совершенно западным. От Айгуна, лежащего почти под 50° с. ш., до Усть-Стрелки (53°30 с. ш.) мы поднялись к северу почти на 3 1/2°, что особенно было заметно по растительности. Кроме того, и время года значительно ушло вперед, так что близ Усть-Стрелки листва имела уже совершенно осенний вид.
На восток от Бурейских гор мы имели прекрасную лиственную растительность -- виноградные лозы, южные деревья и кустарники, разнообразную фауну и густое население, которое еще увеличивалось до самой Дзеи. Начиная с Бурейских гор к дубовым лесам примешиваются также и северная береза, и сосна. Приблизительно до Комара дуб оставался главным деревом, хотя и сильно перемешанный с березой, сосной и лиственницей. Мало-помалу дуб исчез, появившись сперва в качестве подчиненной породы; наконец берега опять были покрыты хвойным лесом. От Бурейских гор и до Комара берега имеют характер травяных степей, которые лишь изредка перемежаются с возвышенностями и скалистыми берегами. Река на этом протяжении широка, имеет много рукавов и островов. От Комара далее к западу высоты и скалы подступают к самому Амуру и образуют берега, между которыми река течет в широком русле. Выше устья Дзеи по берегам лежал светлый, сильно выветрившийся гранит. Еще дальше, именно поблизости небольшой конусообразной горы, на правом берегу встретились базальто-трахитовые горные породы. Затем показались плотные глинистые сланцы с ходами обломков кварца, а вместе с тем на берегах лежали большие глыбы светлого гранита. Близ Улуссу-Модона горные породы были разрушены и выветрены до неузнаваемости, а у Комара встречались миндалевидные породы с друзами цеолита. На запад от Комара, в сильном изгибе Амура, находился песчаник, в котором выступали залежи бурого угля. Эта угольная залежь как-то загорелась и почти вся уже выгорела. По восходившему дыму можно было распознать продолжавшуюся еще деятельность огня. Позднее и вплоть до Албазина я много раз замечал на берегу такие песчаные и глинистые породы с остатками растений. Наконец, уже вблизи Усть-Стрелки, удалось мне заметить обожженные докрасна песчаные и глинистые породы, опять-таки представлявшие следы выгоревших залежей бурого угля.
Усть-стрелочный караул виден уже из большей дали на возвышенном скалистом мысу между устьями Шилки и Аргуни; после утомительного путешествия в 3 1/2 месяца мы пристали сюда к низкой косе, отходящей от скалы, 25 августа в пять часов пополудни. Около 25 домов, окруженных садами, стояли вдоль двух очень грязных улиц. Местечко это расположено более по высокому берегу Аргуни, нежели по плоскому берегу Шилки. Окрестность этого первого русского пограничного поста имела уже совершенно северный вид сравнительно с прекрасной южной растительностью Амурского края. На гранитной почве растут лиственницы, березы и осины. Для продолжения моего путешествия я имел следующий выбор: или идти по Шилке до города Нерчинска, или по Аргуни, образующей границу между Россией и Китаем, направиться к Нерчинским рудникам. Я выбрал последнее и уже 26 августа пустился в путь вверх по Аргуни.
Чтобы ускорить путешествие, я оставил в Усть-Стрелке часть моих людей, наиболее измученных тягостями нашей поездки по Амуру, и брал из аргунских деревень помощников, которые сопровождали меня от станции до станции.