Обнажившееся вследствие отлива дно моря было положительно сплошь покрыто массой мелких морских животных, которых подбирали и поедали стаи мелких птиц. Это была какая-то совсем маленькая порода куликов, несколько побольше воробья, с клювом длиной приблизительно в дюйм, с белым брюшком, белой грудью и бурым, с пестриной, оперением, очень похожим на оперение рябчика. Птицы очень смело подходили к самому тендеру и взлетали только уже в нескольких шагах, так что я одним выстрелом убил сразу 22 штуки.
На берегу Ижиги, в самом близком соседстве с нами, стояло несколько деревянных строений в самом плачевном состоянии, принадлежавших как бы к здешней гавани. Из них казне принадлежали 2 магазина, небольшая казарма и баня, а несколько небольших жилых домов составляли собственность здешних купцов. Эти дома прежде принадлежали одному местному купцу Б. Теперь вдова его жила на самой окраине городишка в самой ужасающей бедности, в жалкой избенке, между тем как его бывший управляющий вступил во владение всем его имуществом. При известии о нашем прибытии он со многими другими обывателями явился из лежащей верст на 20 выше по течению Ижиги и предложил нам устроиться в одном из его домов, так как жить на тендере, легшем совсем на бок, стало невозможно. Начальник местечка г. X. к 9 часам уже был на месте, чтобы принять принадлежащую казне часть груза -- главным образом, муку и соль. Ижигинские купцы, духовенство и казаки и даже несколько тунгусов и коряков, теснились возле нас за получением вестей и посылок. В высшей степени редко заносится в это, страшно далекое и глухое, местечко какая-нибудь весть из остального мира, а потому не было и удивительно, что все эти люди с сияющими от радости лицами искали нас и забрасывали нас вопросами. Каждое слово, обращенное к этим отрезанным от мира беднягам, они встречали с радостью и признательностью, и каждый старался чем-нибудь услужить, чем-нибудь доставить удовольствие. За все лето сюда заходит всего только одно судно, да в зиму два раза проезжают казаки с почтой. В остальное время обывателям этого убогого местишка приходится видаться только друг с другом да с окрестными номадами, тунгусами, коряками и чукчами.
К сожалению, радость этого большей частью совсем не тронутого образованием люда кончилась тем, что все перепились: видны были фигуры, или еще шатающиеся, или уже совсем свалившиеся с ног. Естественно, что теперь и все работы, несмотря на всяческие просьбы, увещания и приказания, приостановились, и нам оставалось только конфисковать всю уцелевшую еще водку, спокойно пережидать, пока пройдет всеобщий хмель и люди снова придут в себя.
Чтобы избежать этого печального зрелища, я решил пройтись до ближнего маяка, выстроенного между устьями Ижиги и идущей с востока Обвековки на очень крутом, вышиной около 70 футов, скалистом мысе. Оба названные устья лежат не больше, чем в 200--300 шагах, одно от другого и отдалены друг от друга лишь упомянутым мысом, представляющим самую южную оконечность небольшого, идущего с севера кряжа, который образует водораздел между обеими реками. На совершенно ровной и лишенной растительности макушке этой скалы, представляющей высший пункт всей области устья, возвышается большой, восьмисторонний, сложенный из обделанных бревен сруб, в 10--12 футов вышиной, сверху покрытый горизонтальной бревенчатой настилкой. На этой кровле настланы большие каменные плиты, а поверх них -- убитый слой глины, служащий подстилкой для костра, разводимого при приближении судов.
Весь крутой обрыв этого мыса состоит из рыхлого, светло-серого, почти рассыпающегося в руке песчаника с весьма многочисленными, в беспорядке расположенными включениями бурого лигнита. Все это, по-видимому, обломки хвойных и двусемянодольных древесных пород, причем размер этих обломков весьма различен, именно -- от мельчайших осколков до кусков в 2 и 3 фута. Листьев, мелких ветвей или сучьев я не мог найти; напротив, куски имели сильно разрушенный или расщепленный вид; они как будто были извлечены из прежнего своего местонахождения и разрушены, а затем вторично отложены в этом светлосером песке и притом в величайшем беспорядке: одни стоят вертикально, другие лежат, то плотно скручены, то разбросаны. Цвет лигнитов был неодинаков, изменяясь от светло-бурого до темно-бурого; они очень легко поддавались ножу и хорошо горели.
Утром 28 июня тендер, когда его приподняло водой во время прилива, был подтащен ближе к берегу и по мере возможности подперт, благодаря чему судно в отлив не так уже накренялось на бок, и выгрузка могла идти скорее. Снова появились наши вчерашние ижигинские гости, проведшие ночь в разных постройках и шалашах, но так как бутыли с водкой исчезли и, несмотря ни на какие просьбы, снова не появлялись, то они очень скоро повернули назад, в Ижигинск. Кроме того, еще рано утром явилась к судну толпа любопытных тунгусов, ламутов и коряков. Вся внешность и одежда двух первых племен сразу же обнаруживали, что оба они близко сродны друг с другом и что ламуты -- просто лишь особая ветвь тунгусского племени. Те и другие -- среднего, даже, скорее, небольшого роста и сухощавого, нежного и гибкого телосложения. Черты лица, хотя и монгольские, тонки и выразительны. Черные, старательно причесанные волосы свешиваются на спину в виде длинной косы. Руки и ноги -- небольшие. Они носят небольшие мягкие сапоги и кожаные, в обтяжку сидящие, штаны. Верхняя часть тела одета в узкую, короткую куртку из оленьей шкуры, богато разукрашенную шелками и бусами; спереди куртка открыта и позволяет видеть спускающийся на живот нагрудник, также богато разукрашенный. Напротив, коряки резко отличаются своим крупным, более сильным, коренастым сложением, мясистой физиономией и коротко остриженными волосами. Одежда их, точно так же из оленьих шкур и кожи, широка, без украшений и состоит, собственно, лишь из большой, просторной куклянки.
Ижигинский начальник, г. X., успел за утро окончить свои занятия по приему казенного багажа и теперь пригласил меня проехаться с ним в Ижигинск, чтобы познакомиться с поселением и посмотреть некоторые места еще выше по течению, где часто попадаются кости мамонта. В 2 часа дня мы отправились. Мы сели в неуклюжую лодку (по-местному -- карбас), которую тянули вверх на длинных ремнях 3 казака. Потом эту работу производили 5 ездовых собак, бывших с нами в лодке. Течение реки, имеющей в ширину 30--35 сажень, было очень сильно, и мы подвигались поэтому с большим трудом и медленно. Усердие и старание собак в выполнении их тяжкой работы поистине было забавно. Они работали изо всех сил, а когда какое-нибудь непреодолимое для них препятствие (слишком частый кустарник или топкое болото) задерживало их движение, они садились и принимались выть. Приходилось сейчас же пристать к берегу, собаки вскакивали на нос лодки и их довозили на веслах до более удобного места. Как только лодка вновь приставала к берегу, собаки тотчас спрыгивали без всякого приказания и снова тащили на длинных лямках лодку вверх по реке.
Вся местность при устье совершенно лишена древесной растительности. Река имеет отчасти не очень высокие песчаные, отчасти вовсе болотистые берега, покрытые редкими кустами мелкого ивняка, ольхи и Betula nana. Все пустынно и мертво. На дальнее расстояние всюду кругом плоская моховая тундра. Только там и сям по берегу видны маленькие, совсем жалостные, летние шалаши ижигинцев (так называемые летовья или поварни), построенные для рыбного лова. Впрочем, рыбные богатства здесь, по-видимому, не особенно велики, во всяком случае, далеко меньше, чем в камчатских реках.
Верст 20, которые пришлось нам сделать на нашей лодке вверх до Ижигинска, казалось, не имели конца, -- расстояние, которое вниз по течению можно проехать в какие-нибудь 1 1/2 часа. Есть здесь путь и по тундре, где можно проехать верхом, путь более короткий, но он идет болотами, и поэтому им пользуются гораздо реже и только разве затем, чтобы избегнуть описанного утомительно-долгого подъема в лодке. Было уже за 11 часов вечера, когда мы прибыли, наконец, в Ижигинск, где я был радушно принят г. X. в его просторной квартире.
29 июня день выдался хороший, ясный. Уже рано утром г. X. повел меня по городу, который производит впечатление неописуемой глуши, мертвенности и убогости. Ижигинск лежит под 62° с. ш. на левом берегу реки Ижиги и состоит из верхней, расположенной повыше, и нижней, лежащей на низине, частей. В верхней части города возвышаются просторно расставленные и расположенные в некоторое подобие широких улиц казенные строения, несколько магазинов для муки и соли, пороховой погреб, дом исправника, Окружное правление и несколько частных домов более зажиточных купцов с хозяйственными пристройками, конюшнями и кладовыми. Все эти дома безыскусственно и грубо срублены из бревен и от времени и погоды приняли грязный темно-бурый цвет. Нигде не видно заборов -- нет ни дворов, ни огородов. Одни простые срубы возвышаются над бесконечной, плоской, безлесной тундрой, и между ними можно собирать мох, вереск, Betula nana и Rubus arcticus. Нижняя часть города очень похожа на верхнюю; только постройки здесь меньше, беднее и более разбросаны. Почти ни у одного дома не было печных труб, а в окнах вместо стекол были вставлены перепонки из кишок или слюдяные пластинки. Зато здесь находилась деревянная церковь, единственная в этом местечке, и на более защищенных, впрочем, тоже не огороженных местах были посажены кое-какие овощи -- картофель, капуста, репа и редька.