10 июля спозаранок я выступил в обратный путь. День был пасмурный, дождливый. Дорога вела назад по той же тундре, и уже к 12 часам мы опять были на первой, северной Тополовке. Собственно, эта река называется Куэной, а вторая Тополовка, как уже сказано, Чачигой. Перед устьем последней лежит, очень близко от материка и от губы, небольшая группа скалистых островов Халпили. Самая высокая из скал этой группы находится как раз на запад от устья губы.

Достигнув первой Тополовки (Куэны), я сейчас же отпустил казаков с лодкой домой, к маяку, а сам поехал с казаком Зиновьевым в сопровождении коряка Эйвалана другой дорогой, минуя хребет и ближе к берегу, к Матуге. Дорога наша шла между морем и ближними отрогами гор по сухой, поросшей кедровником моховой тундре. Везде из-под моха торчали обломки сланца; только в одном месте я заметил немного гранитной гальки.

Ближние отроги хребта состояли, по-видимому, из сплошного глинистого сланца, из которого поднимался напоминавший развалины гребень, конечно, опять гранитный. Так добрались мы по речке Казенной, впадающей точно так же в небольшую губу неподалеку от высокой, торчащей из моря скалы -- Колокольной. И здесь опять залегал лишь плотный глинистый сланец. Скоро затем мы достигли второго небольшого ручья, впадающего в одну губу с Казенной, который прорыл, идя с северо-востока, глубокое, дикое ущелье в светлом граните. Этот гранитный участок был почти совсем лишен растительности, тогда как близкие глинистые сланцы Казенной были покрыты относительно роскошной травянистой и кустарной порослью; особенно рододендроны с желтыми цветами часто попадались у самых снеговых залежей. Общего у обеих речек было лишь то, что обе шли глубокими оврагами в высокой тундре и что вся окрестность была оживлена множеством сусликов (Arktomys citillus), звонкий свист которых слышен был со всех сторон, а круглые головки их высовывались и прятались повсюду в кучах камней.

Набежала сильная гроза с проливным дождем, затянувшимся и на ночь, и нам пришлось разбить палатку здесь.

Утром 11 июля дождь перестал, и мы тотчас же снова сели на коней. Нам пришлось проехать еще немного по граниту, а потом мы попали опять на глинистый сланец, продолжающийся до обеих Килимачей. Здесь сланец был замечательно богат кремнем, часто очень перепутан и сдвинут. Кроме того, здесь был, хотя и подчиненно, темный грубозернистый песчаник, местами переходивший в конгломерат. В русле северной Килимачи галька состояла из сланца всевозможной окраски -- серой, черной, зеленой, желтой, красноватой, и вся эта порода была очень богата кремнем, даже почти яшмовидна. При устье южной Килимачи формация была очень похожа на таковую у устья Матуги (см. 5 июля): докрасна обожженные нептунические слои, перемешанные с темно-серо-бурым песчаником и на нем лежащие. На одном труднодоступном участке приморских скал я заметил выход почти черной, горизонтально-слоистой породы, обнаруживавшей довольно ясную столбчатую отдельность.

Дождь пошел опять и еще сильнее. По мокрой, голой и неровной тундре двигались мы далее к Матуге, куда добрались к 5 часам дня, совершенно измокнув и истомившись. Сейчас же разбили палатку и развели огонь, чтобы обсушиться и обогреться. Коряцкие чумы стояли пустыми, так как все обитатели их ушли на Обвековку; все имущество было оставлено здесь, и только входы в чумы были завешаны шкурами, в уверенности, что здесь никто не тронет чужой собственности.

Когда мы сидели у огонька и наслаждались горячим чаем, вдруг перед нами предстал Эккит. Я еще прежде заторговал у него оленя, чтобы взять его с собой на судно в качестве провианта, и вот он со своим другом и приятелем Апкауке привели нам чудесного, большого, совсем белого оленя, которого они должны были вести и дальше, до судна. В разговоре с обоими молодыми людьми я в шутку сделал Эккиту предложение уйти совсем со мной и начал рассказывать, какие славные и привлекательные штуки можно увидеть и достать в той стране, откуда я. Он сначала задумался, но затем радостно воскликнул: "Нет! Лучше останусь здесь, у вас нет и оленей, а здесь хорошо; я, вот, скоро женюсь, заведу свой чум, разведу стадо и буду себе весело бродить, буду рыбу ловить и охотиться, сколько душе угодно". И теперь он так твердо уперся на своем решении, что ничем нельзя было его сбить. Да, для каждого человека родина -- святыня, хотя бы она была так ужасна, как эта пустыня, Тайгонос.

Наша лодка прибыла на Матугу еще раньше нас, и я надеялся на следующее утро прямо отправиться на ней к маяку. Между тем поднялся шторм, прибой с грохотом бил в береговые скалы, и когда 12 июля начало светать, я сейчас же увидал, что воспользоваться лодкой было невозможно. Пришлось оставить ее здесь до более тихой погоды, а мы отправились верхом дальше. Эйвалану было щедро заплачено, и он был отпущен, так как теперь Эккиту и Апкауке с их оленем нужно было идти с нами. Олень и лошади скоро свыклись друг с другом и выступали рядом как старые знакомые. При сильном ветре, под дождем, идущим полосами, прошли мы по ужасному, покрытому омутами моховому болоту и, наконец, к 1 часу попали на Чайбуху, где и устроили обед.

Здесь чумы тоже пустовали, так как все население ушло также на Обвековку, на рыбный лов. В полной и твердой уверенности в честности своих земляков, они оставили, как и на Матуге, весь свой скарб в чумах. Пока мы ели свою рисовую кашу, с Обвековки вернулся Каноа с сыном, чтобы захватить кое-какие нужные вещи из своего чума. Как старый приятель он сейчас же принял участие в нашем обеде, который пришелся ему по вкусу, а потом вместе с нами отправился до Обвековки. Эккит вел нас так хорошо, что мы скорее и легче прошли по моховой и болотистой тундре. К вечеру мы уже были на Обвековке, где застали всех в большом оживлении. Много старых знакомых с Матуги, Чайбухи и Тополовки встретили нас с веселыми приветствиями. Мужчины, женщины, дети окружили меня и проводили до устья реки, все благодаря за много хороших подарков -- "никогда", дескать, "не бывало у них такого доброго тойона (чиновника)". Этот милый народ устроил для меня настоящее триумфальное шествие. Но шествию этому пришлось сделаться еще больше. У устья Обвековки стояло несколько кожаных палаток пришедших сюда вчера ламутов. Эти услышали теперь от коряков, что я много надарил бус, табаку, иголок и т. п., и из любопытства тоже примкнули к нам, так что наконец у меня образовалась свита более чем в 60 человек. Так дошли мы до места переправы через Обвековку. Здесь мы распростились при многих, самых лучших пожеланиях и при повторной просьбе поскорее снова вернуться сюда. Только Эккит с оленем и еще двое коряков отправились со мной дальше до тендера. Торг наш живо сладился, и когда я дал ему значительно больше против его неслыханно умеренного запроса, он был убежден, что я обхожусь с ним лучше отца родного. Он только попросил еще одного -- стаканчик водки. Получив его, он запросил еще и второй, который ему и был отпущен; но так как затем уже обнаружилось сильное действие водки, то я отказался удовлетворить его дальнейшие просьбы на этот счет. Тогда он начал предлагать мне все возможное, да, пожалуй, был в состоянии пожертвовать и всем имуществом, только бы получить еще.

Тогда существовало разумное распоряжение правительства, строго воспрещавшее всякую торговлю водкой с кочевниками. Если бы этого не было, какой источник преступного обогащения представила бы продажа водки для торговцев и как бы быстро этот бедный народ спустил все, что у него за душой, и обнищал до крайности, а, пожалуй, и вымер.