-- А дочери? А сын?
-- И их возьмем; и они с нами жить будут.
-- В глуши, в опале? Разве они привыкли к такой жизни?
-- Не привыкли, так привыкнут. Эх, Александр Данилович, друг ты мой сердечный! У наших деток жизнь только еще начинается, надо им ко всему привыкать. Ведь жизнь-то переменчива, на себе ты это видишь.
-- Ну, я виновен, и гневайся на меня, и казни меня, а зачем же детей трогать, тебя? Ведь вы-то ни в чем не виновны. Машу жалко: бедная, несчастная... Обрученной невестой была, с государем кольцом обручальным обменялась... Из невест-то царских да в ссылку! Легко ли ей, сердечной? -- чуть не с рыданием проговорил Меншиков.
-- Что говорить, легко ли? А и то молвить, Данилыч, на все Божья воля... На все свой предел положен человеку. За детей бояться нечего: их Бог не оставит, потому что не виноваты они! -- утешала Дарья Михайловна своего упавшего духом мужа.
А сама она? Что чувствовала, что переживала, что испытывала она, когда беды одна за другой обрушивались на ее мужа и на ее детей?
Вошел секретарь Меншикова Зюзин и доложил:
-- Ваша светлость, генерал Салтыков от великого государя прибыть изволил.
Меншиков изменился в лице.