Дарья Михайловна, всю дорогу не перестававшая горько плакать, от постоянных слез ослепла и сильно захворала. Не доезжая нескольких верст до Казани, в селе Верхний Услон Меншиков остановился на несколько дней в простой крестьянской избе, так как продолжать путь было невозможно: страдалица Дарья Михайловна умирала.
До последнего дыхания она находилась в памяти, лежа на скамье, накрытой дубленым тулупом. Ее окружали сам Меншиков, дочери и сын; они едва сдерживали душившие их рыдания.
-- Данилыч, ты здесь? -- слабо спросила умирающая.
-- Здесь, здесь, Дарьюшка.
-- Умираю я, Данилыч, прости, если чем провинилась.
-- Тебе ли у меня прощения просить, Дарьюшка? Мне нужно прощения у тебя молить.
-- Я давно, давно простила тебя. А дочки и сынок здесь, около меня?
-- Все около тебя, Дарьюшка.
-- Вот и хорошо. При вас душа моя будет расставаться с телом. Только жаль: ни тебя, Данилыч, ни дочек своих и сынка я не вижу. Взглянула бы я на них в последний разок. Машенька, подойди, я благословлю тебя, а там благословлю и тебя, Сашенька, и тебя, сынок, благословлю в последний раз. Обо мне не плачьте, детки, и ты, Данилыч, не плачь... Помучилась я, пострадала, пора на покой... К Богу иду... на Его правый суд, -- слабым голосом говорила умирающая княгиня. -- И там, у Бога, за вас, детки, и за тебя, Александр Данилыч, молиться я буду.
Голос умирающей все слабел и слабел.