-- Вот здесь, ваше превосходительство, -- указал Терехин на ящик, стоявший в углу канцелярии.
Ящик и ларец были вскрыты. Последний был наполнен золотыми и серебряными монетами, разными драгоценными вещами, а кроме того, на дне его лежал запечатанный большою печатью с гербом пакет.
-- Вот это для нас будет поценнее золота и камней самоцветных, -- с торжествующей улыбкой проговорил Ушаков, ударяя рукой по пакету, на котором рукою князя Алексей Григорьевича Долгорукова было написано: "Моей дочери Марии; сей пакет вскрыть после моей смерти". -- Ну, мы не будем, князинька, ждать твоей смерти и прочтем сейчас твое послание к дочери, -- продолжал Ушаков. -- Только вот что чудно: у князя Алексея, я знаю, лишь две дочери -- Екатерина да Елена... Откуда же появилась третья, Мария? Ну, это я узнаю, вскрыв пакет и прочтя письмо.
Ушаков разорвал пакет, вынул из него довольно объемистую тетрадку и углубился в чтение ее.
Это была исповедь князя Алексея Григорьевича пред Марусей. Прежде всего, князь Алексей у нее просил прощения за то, что "почитал ее не как дщерь свою", а как чужую, и доселе не оказывал ей своей "родительской заботы". Далее он рассказывал тайну рождения Маруси, говорил о ее матери, обвинял себя в несправедливости к ней, а в заключение обращался к дочери с такими словами:
"Прости и молись, Маруся, за своего отца, великого грешника... Пред тобою, как перед попом на исповеди, открою я свою душу, свои грехи большие... Во многом и перед многими людьми я виновен, но перед императором Петром Вторым, перед моим благодетелем, виновнее всех... Я и сын Иван алчны к славе, к почестям и стремимся к большему... Не ведаю, удастся ли? Когда ты прочтешь эти строки, усугуби свои молитвы за грешного, умершего отца".
Прочитав это письмо, начальник тайной канцелярии задумался:
"Виновнее всех перед императором Петром Вторым... Я и сын Иван стремимся к большему"... К чему же это "большему" они стремились? Алексей Долгоруков сознается перед какой-то дочерью Марией в своем преступлении против императора, но вины своей и сына Ивана не выставляет. Положим, можно поразведать, что это за вины. Если князь по доброй воле не скажет, можно его и "с пристрастием" допросить. Да торопиться с этим пока еще незачем. Долгоруковы далеко, в ссылке, ну и пусть их там прохлаждаются. С одного вола двух шкур не дерут".
Порешив на этом, Ушаков обратился к Терехину:
-- Старую цыганку, что сидит в остроге, прикажи выпустить, потому что никакой вины ее нет, а ларец с золотом и с драгоценными вещами до времени у меня останется, я передам его в руки самой владелице. Понял?