Еще на страстной неделе 1740 года ему неожиданно был объявлен высочайший приказ не являться ко двору в наказание за то, что он отколотил палкой придворного "пииту" Тредиаковского.
Волынский понял, что ему предстоит большая опасность, и бросился к всесильным вельможам просить их заступничества, но для него везде были закрыты двери.
Тогда для решения вопроса о том, что делать, как быть, он собрал у себя совет, состоящий из друзей, в числе которых самыми преданными были Хрущев и Еропкин. Артемий Петрович рассказал им о той черной туче, которая готова над ними разразиться. Судили, рядили и пришли к тому заключению, что ему необходимо увидать императрицу Анну Иоанновну, рассказать ей все и просить ее защиты от такого могущественного врага, каким был герцог Бирон.
-- Меня не допустят до государыни, враги зорко стерегут меня, -- проговорил Волынский, расхаживая по кабинету.
-- Но видеть государыню тебе необходимо, от этого, может быть, все зависит, даже наша жизнь, -- заметил Хрущов.
-- Да, да, я поеду к ней, расскажу ей о бедствии народа, буду просить у нее суда на притеснителей народа. У меня под руками есть доказательства, и я воспользуюсь ими! -- горячо проговорил Волынский.
-- Смотри, Артемий Петрович, своею горячностью не испорть дела, -- промолвил Еропкин.
-- Пришло время, господа, как говорится, все поставить на карту, даже и самое жизнь. У меня наболело сердце, глядя на то, как Бирон и другие немцы властвуют над нами, русскими прирожденными дворянами. Мы находимся у них в подчинении, они делают все, что хотят. Дольше терпеть это нельзя!
-- Артемий Петрович, ты слишком громко разговариваешь, могут услыхать, -- предупредил Волынского Еропкин.
-- Кажется, господа, фискалов между нами нет, -- окидывая быстрым взглядом своих гостей, проговорил Волынский.