-- Да, да, пойдем!.. Мне нужно видеть ее... говорить с нею... -- в сильном волнении добавил князь Алексей.
-- Так милости прошу, князь-государь, в мою усадьбу. Мой домишка отсюда рукой подать.
-- Пойдем, только надо это сделать так, чтобы никто не знал, что я пошел в твою усадьбу.
Гвоздин направился в усадьбу; за ним в некотором расстоянии следовал Алексей Долгоруков. Этот опальный вельможа, идя к своей дочери, которую ему хотелось видеть, чтобы поговорить с нею, расспросить о многом, испытывал сильнейшее волнение. В теперешнем своем положении он уже мог сказать Марусе тайну ее рождения, назвать ее своей дочерью и прижать к сердцу. Он сознавал, что это его объяснение с Марусей уже не унизит рода Долгоруковых, так как они и без того уже довольно унижены.
Князь Алексей и майор скоро дошли до усадьбы и застали Марусю с заплаканными глазами, печально сидевшую у окна. Молодая женщина с того дня, когда так неожиданно оторвали у нее любимого мужа и увезли в Москву, не знала себе покоя ни днем, ни ночью. Участь мужа мучила ее, наводила страшную тоску, близкую к отчаянию. Маруся отказывалась от пищи, от сна и в несколько дней так похудела и переменилась, что ее едва можно было узнать.
-- Маруся, глянь-ка, моя сердечная, какого гостя я к тебе привел! -- воскликнул Гвоздин.
Маруся встрепенулась и подняла взор на вошедших.
-- Кто это? -- тихо спросила она у старика-майора, показывая глазами на вошедшего князя Долгорукова.
-- Князь Алексей Григорьевич Долгоруков изволил к нам пожаловать.
-- Как... как ты сказал, дядюшка? -- бледнея как смерть воскликнула Маруся.