-- Я виновен только в том, что из тюрьмы бежал и у дяди в усадьбе скрывался.
-- Твой побег из тюрьмы не поставлен тебе в вину. Тебя упрятали туда верховники своею властью и давно выпустили бы. Но дело не в том. Ты обвиняешься теперь в сообщничестве с Иваном Долгоруковым.
-- В каком сообщничестве? Князь Иван оказывал мне свою дружбу, это точно, но ни про какие дела со мной не говорил. Прикажите, поклянусь.
-- Ну, брат, ни клятвам, ни божбам я не верю, у меня есть другое средство дознаться правды, то будет много вернее. Отвори двери в соседнюю горницу, не поленись, взгляни, -- с какой-то слащавой улыбкой проговорил Ушаков, показывая на обитую железом дверь в другую горницу.
Левушка подошел к двери и, толкнув ее ногой, открыл, Это была пыточная со всеми адскими инструментами и приспособлениями к терзанию живого человека: там была дыба, жаровня, всевозможного рода клещи и кнуты и т.Д; Храпунов побледнел при взгляде на это.
-- Что, или не понравилось? Да ты все щеголяешь в убранстве? -- полунасмешливо, полусерьезно сказал Ушаков, показывая на ручные и ножные кандалы, и, крикнув солдата, приказал снять их с Левушки.
Храпунов был освобожден от цепей.
-- Ну, вот, теперь нам с тобой говорить вольготнее будет! -- произнес Ушаков, а затем спросил: -- Так ты про подложную духовную, которую смастерил твой приятель Иван Долгоруков, ничего не знаешь?
-- Ничего, клянусь вам, и под пыткой то же самое скажу, -- откровенным голосом проговорил Храпунов.
Ушаков устремил свои холодные, проницательные глаза на Левушку и долго смотрел на него, как будто желая проникнуть в глубину его души, а затем произнес: