-- Не ты одна! Барыня и я тоже ведем такую жизнь; чай, мы не хуже тебя-то.
-- Ты хоть на рынок ходишь, а я сиднем сижу дома: никуда выхода нет.
-- На то господская воля... Жди, может, барин и сменит тебя.
-- Как же, сменит!.. Видно, так и пройдет моя молодость в четырех стенах... Оторвали меня от семьи, увезли с родимой сторонушки и заперли в неволю. Вот уже пятый год я жду, когда меня выпустят. Убегу я...
-- Не убежишь.
-- Убегу... Думаешь, тебя побоюсь? -- задорно проговорила Луша.
Она не любила ворчливой Феклы и называла ее за глаза не иначе как ведьмой; свою подневольную, затворническую жизнь она ставила в вину Фекле, но старуха была ни при чем. Если кто и был виноват, то сама барыня Надежда Васильевна: она любила Лукерью, и, когда Викентий Михайлович предложил выбрать для услуг какую-нибудь дворовую девку, ее выбор остановился на Лукерье.
Последняя, любя свою барыню, покорилась горькой участи и волей-неволей стала привыкать к затворничеству.
Был осенний ненастный вечер. Мелкий и частый дождик хлестал в окна мезонина. Как-то мрачно было даже в уютной комнате Надежды Васильевны. Она сидела, печальная, задумчивая, в кресле, около круглого стола. На коленях лежала раскрытая книга, но молодая женщина не читала ее: она была погружена в свои грустные мысли.
Из нижнего жилья доносились веселые звуки музыки, оживленный говор, смех: только что переехавший в дом богатый помещик справлял новоселье.