Робко вошел он в избу вскоре после происшедшего в ней совета. Князь Кутузов все еще сидел на скамье около стола, печально наклонив голову. Скрип двери вывел из задумчивости престарелого вождя; он ничего не сказал Намекину, только вопросительно посмотрел на него.
-- Ваша... ваша светлость, -- чуть слышно произнес тот. -- Неужели, ваша светлость, правда, что Москва будет сдана без сражения?
-- Да, правда...
-- Возможно ли, Боже мой! -- Намекин закрыл лицо руками и горько заплакал.
-- Ты плачешь, голубчик?
-- Плачу, ваша светлость... Москва дорога мне.
-- Она также дорога и мне, дорога и всякому русскому... Знаю, теперь на меня со всех сторон посыплются упреки, меня будут винить... Но так надо было сделать; надо пожалеть солдат. Поверь мне, голубчик, в Москве французы не загостятся... Народная месть, ненастная осень да мороз-богатырь скоро выгонят из Москвы непрошеных гостей... Позови, голубчик, ко мне денщика, мне отдохнуть надо...
И в самом деле престарелый вождь нуждался в отдыхе: последние события тяжело отозвались на его здоровье.
XXIX
Было первое сентября. День, несмотря на наступающую осень, был прекрасен; солнце ярко светило на голубом чистом небе.