Молодой человѣкъ лѣниво всталъ со стула, подошелъ къ двери и поцаловалъ вошедшую дѣвушку.
Блѣдное ея личико слегка зарумянилось.
-- Ступайте же скорѣе, сказала она, прижимаясь къ устамъ молодаго человѣка:-- пора, мнѣ некогда...
Это была Дуня, горничная дѣвушка того барскаго дома, который стоялъ въ этомъ же саду. Самъ баринъ, владѣлецъ этого имѣнія, умеръ уже лѣтъ 15 тому назадъ. Передъ смертью онъ благословилъ дѣтей и, оставшись наединѣ съ женою, просилъ ее, между прочимъ, не забыть маленькую Дуню, дочку одной комнатной женщины, которая была чрезвычайно хороша собою и недавно умерла. Жена обѣщала исполнить просьбу, и сдержала слово. Она дала Дунѣ, круглой сиротѣ, воспитаніе, какое только, по ея понятіямъ, казалось полезнымъ для дѣвушки. Дуня выучилась читать, писать, была мастерицей во всѣхъ возможныхъ рукодѣльяхъ. Въ 18 лѣтъ, наконецъ, Дуня сдѣлалась красавицей-дѣвушкой. Черные глаза ея были такъ глубоки и такъ симпатичны, что взглядъ ихъ западалъ въ душу каждаго, на кого устремлялся. Густые и тоже черные волосы большими кудрями падали по плечамъ. Было что-то гордое въ ея высокой фигурѣ, въ ея роскошно развитыхъ плечахъ и груди. Но за всѣмъ тѣмъ Дуня была странная дѣвушка. Казалось, въ ея положеніи нельзя было жаловаться на судьбу, но тѣмъ не менѣе она была большею частію задумчива; рѣдко видѣли ея веселою. Чѣмъ старше она становилась, тѣмъ интереснѣе дѣлалось ея личико отъ этой постоянной задумчивости, которою, какъ тѣнью, оно всегда было покрыто. Дуня сама не понимала, отчего нерѣдко ей становилось какъ-то неловко, когда всѣмъ было и хорошо и весело. Дѣвушкѣ скоро пришлось разгадать эту тайну: у нея никого не было близкаго въ этомъ мірѣ, не къ кому было ей отнестись съ богатствомъ любви и нѣжности, которыми преисполнена была ея душа. Да и до нея никому не было дѣла. Правда, ее никто не обижалъ; но за то этихъ улыбокъ нѣжныхъ, тихихъ ласкъ, которыми матери и друзья осыпали другихъ счастливицъ, Дуня не видывала. Въ шелковомъ своемъ платьѣ, сидя за пяльцами въ раздушенной гостиной, Дуня завидовала оборванной крестьянской дѣвчонкѣ, которую мать держала на рукахъ, завернувъ въ тряпье и прижимая къ сухой, загорѣлой груди.
Разъ, когда она сидѣла за работой вмѣстѣ съ барыней, пріѣхалъ какой-то толстый господинъ изъ города, который былъ верстахъ въ двухъ отъ усадьбы, и объявилъ новость, что надняхъ привезли въ городъ ссыльнаго.
-- Арестанта? спросила, нѣсколько испугавшись, госпожа:-- скованнаго?
-- Арестанта, отвѣтилъ гость:-- только не скованнаго. Чего ковать-то: мальчикъ, и безъ всякаго состоянія.
-- Боже мой, за что же?... За шалость какую-то... Охъ, ужь эти мальчики, и вообразите: говорятъ, безъ роду, безъ племени -- какой-то Каменецкій.
Сильно забилось сердце у Дуни. Что это за ссыльный? Что это за безродный? За что его послали въ гнилой, бѣдный городишко?... Разъ, Дунѣ было грустнѣе обыкновеннаго.
Въ подобныя минуты у ней было одно спасеніе -- въ уединеніи. Она уходила въ, глухой сосновый лѣсъ, растущій по берегу озера, пробиралась по камнямъ, которыми покрыта была вся его песчаная почва, и находила усладу, когда волны и сосны отвѣчали на ея слезы своимъ стихійнымъ шумомъ. Дуня давно уже сидѣла на краю утеса и сухими круглыми глазами смотрѣла на блещущее отъ лучей солнечныхъ озеро. Пышная весна жизни, роскошь и блескъ развившейся юности горѣли въ ея очахъ, въ ея богато-развитыхъ формахъ, въ крови и сердцѣ; а вокругъ, казалось ей, все было холодно, равнодушно. Этотъ лѣсъ, которому она повѣряла свои думы, вовсе не для нея шумѣлъ свою суровую пѣсню; это озеро, по гладкой поверхности котораго такъ часто скользили ея взоры и мечты, это небо безграничное и бѣлое, куда такъ часто возносились ея молитвы -- все безучастно смотрѣло на ея слезы и скорбь. Дунѣ стало страшно грустно; съ нахмуренными бровями она посмотрѣла на черную деревянную церковь, доживавшую свои вѣкъ на пустынномъ берегу, и пошла домой. Долго она пробиралась по камнямъ сквозь колючія вѣтви, наконецъ пошла по самому берегу озера, покрытому кустарникомъ. Здѣсь идти было легче; но едва она сдѣлала нѣсколько шаговъ, какъ остановилась въ испугѣ... На большомъ черномъ камнѣ, возлѣ самаго берега, бокомъ къ ней сидѣлъ молодой человѣкъ и удилъ рыбу. Свѣтлорусые волосы его падали изъ-подъ сѣрой шляпы на плечи. Прекрасное юное лицо его и голубые глаза дышали необыкновенною добротою. Дуня стояла какъ вкопанная. Она никакъ не ожидала встрѣтить незнакомца въ этомъ заброшенномъ лѣсу, гдѣ столько лѣтъ она не встрѣчала живой души. Дуня не знала, идти ли ей впередъ или воротиться въ лѣсъ. Между тѣмъ молодой человѣкъ, выдернувъ уду, обернулся, чтобы взять пойманную рыбку. Каково же было его изумленіе, когда онъ увидѣлъ предъ собою высокую, стройную дѣвушку съ черными кудрями, которыми прихотливо игралъ лѣсной вѣтеръ. Сначала онъ сконфузился, потомъ поклонился. Дуня робко отвѣчала тоже поклономъ.