Баба робко присела на кончик стула. Бурмистр курил трубку, искоса разглядывая высокую, статную старостиху.
— Вот что, Василиса, — сказал он, — ты баба сметливая. Велено нам супостатов[3], кои в наш плен попадут, отвозить в город и сдавать в казну. А возить их у нас некому, потому как все мужики в партизанах — ловят они ворогов не покладая рук. Посему порешили мы отдать это дело бабам… Дело нехитрое. Собери-ка сход да выбери тех, кто побойчее. Как можем, постоим за нашу землицу-матушку.
— А где мой Тихон? — спросила Василиса.
— Тихон? — усмехнулся бурмистр. — Твой муж не кошель с деньгами — не пропадет. Тихон тебе кланяется — жив… Так как, соберешь сход?
— Соберу, — ответила старостиха, думая об ушедшем с партизанами муже. — Только сгодимся ли?
— Ничего, сгодитесь, — буркнул бурмистр. — Ну ступай!
И снова задымил трубкой.
Василиса ушла собирать мирской сход.
Сотские побежали по избам. Вскоре в старостин овин набралось столько людей, что стоять стало тесно. Но мужиков было мало. Большинство ушло воевать с французами. Вся крестьянская Россия в ту пору поднялась против иноземных захватчиков.
Народ топтался, люди спрашивали друг друга, зачем зовут, но никто толком ничего ответить не мог.