-- По дѣлу! По какому такому дѣлу? Какія у васъ съ нимъ дѣла? Охъ, непутёвый вы народъ! Хоть бы ребятъ-то не путали въ богомерзкія свои дѣла. О, Господи, и что это за молодежь ныньче пошла! Не сидится ей на мѣстѣ, все бы только мутить, бунтить... Доживете вы до грѣха!
Мы поспѣшили допить свои стаканы и ушли въ Леонидову комнату. Здѣсь Лео разсказалъ мнѣ, какъ ему удалось вчера выпросить денегъ у матери, какъ онъ передъ ней стоялъ на колѣняхъ, какъ она заставляла его снимать со стѣны образъ и божиться, что деньги не пойдутъ на "богомерзкія" дѣла, и какъ она, наконецъ, когда узнала, что дѣло идетъ объ умирающей дѣвушкѣ, поспѣшно полѣзла въ сундукъ и вынула послѣдніе десять рублей. Этотъ разсказъ привелъ меня просто въ восхищеніе, и я въ эту минуту простилъ доброй старушкѣ даже ея вѣчную воркотню, которою она насъ порядкомъ допекала. Леонидъ тоже повидимому былъ тронутъ и, окончивъ разсказъ, воскликнулъ съ чувствомъ:
-- Да, братъ, славная она у меня старуха, даромъ что старинныхъ правилъ... Ну, а теперь собирайся и пойдемъ. Пораньше-то лучше, вѣрнѣе застанемъ его дома.
Лимонадовъ жилъ на холостомъ положеніи въ нумерахъ гостинницы Лопухова, лучшей въ городѣ и помѣщавшейся на самой главной улицѣ. Поэтому идти намъ было довольно далеко. Пріятная свѣжесть ранняго утра ласково обняла насъ, когда мы вышли на улицу. Воздухъ былъ совершенно неподвиженъ, и облака пыли за ночь всѣ улеглись на землю. Солнце было еще невысоко, но уже довольно чувствительно пригрѣвало. Горная часть города утопала въ золотистомъ туманѣ; березки и тополи на улицахъ стояли еще сонные, тихо лепеча обрызганными росою листьями. Но, несмотря на раннюю пору, городъ уже давно проснулся и начиналъ свою обычную жизнь. По улицамъ толпами шли крючники и бурлаки, на ходу закусывая огромными кусками базарнаго калача и облупливая жирную воблу; нѣмцы-колонисты съ флегматичнымъ выраженіемъ на бритыхъ физіономіяхъ, съ трубочками во рту, на огромныхъ, до верху нагруженныхъ фурахъ, медленно тащились на пристань, поспѣвая въ отходу буксирнаго парохода, ходившаго на ту сторону Волги, въ степь. Писцы, приказчики и прочій служащій народъ, съ опухшими послѣ вчерашней выпивки лицами, спѣшили къ своимъ конторкамъ и прилавкамъ. Какія-то полупьяныя дамы въ яркихъ шаляхъ пронеслись на извозчикѣ, напѣвая "Стрѣлка". Булочникъ-нѣмецъ, отворяя тяжелыя ставни своей Bäckerei, звонко переругивался съ толстой бабой, только-что чуть не вылившей ему на голову помои съ высоты третьяго этажа, и тутъ же недалеко городовой распекалъ извозчика, спросонья въѣхавшаго оглоблей прямо ему въ физіономію. Все это были знакомыя утреннія картины, и мы не безъ удовольствія любовались ими.
У подъѣзда гостинницы Лопухова насъ встрѣтилъ швейцаръ, въ одномъ бѣльѣ и въ галошахъ на босу ногу подметавшій троттуаръ. Онъ подозрительно взглянулъ на наши косоворотки и широкополыя шляпы и преспокойно продолжалъ мести.
-- Лимонадовъ дома?-- съ достоинствомъ спросилъ Леонидъ.
-- Спятъ,-- лаконически отвѣтилъ швейцаръ, и, не обращая на насъ больше ни малѣйшаго вниманія, углубился въ свое занятіе, пуская пыль прямо намъ въ лицо.
-- Такъ нельзя ли его разбудить?-- рѣшительно сказалъ Лео, не смущаясь невниманіемъ швейцара.
Швейцаръ посмотрѣлъ на него, какъ смотрятъ обыкновенна на сумасшедшихъ.
-- Разбуди-ить?-- протяжно произнесъ онъ.-- Н-нѣтъ-съ, этого никакъ невозможно. Они только въ пять часовъ вернулись.