-- А все-таки и Гейне хорошъ, какъ вы думаете? Ахъ, у него тоже есть!.. Вотъ напримѣръ...
Съ толпой безумною не стану
Я пляску дикую плясать...
Очевидно, мальчикъ все еще думалъ о спорѣ отца съ Леонидомъ.
Нѣжные звуки флейты вызвали насъ съ балкона опять въ комнату. Старикъ хотѣлъ угостить насъ на славу и сыгралъ намъ кое-что изъ своего обширнаго репертуара, сожалѣя, что нѣтъ рояля, и что онъ не можетъ показать намъ, какъ онъ понимаетъ Бетховена. Мы тоже вмѣстѣ съ нимъ пожалѣли объ этомъ, но это нисколько не помѣшало намъ наслаждаться его по истинѣ артистической игрой на флейтѣ. И долго мы сидѣли, какъ очарованные, уносясь мыслью Богъ вѣсть куда... Пахло олеандрами и гіацинтами, гдѣ-то тихо тикали часы, а флейта нѣжно стонала, и плакала, и жаловалась...
-- Будетъ!-- сказалъ вдругъ Антонъ Юліевичъ громко, и вывелъ насъ изъ сладкаго забытья. Вслѣдъ затѣмъ онъ сильно раскашлялся и, задыхаясь, упалъ въ кресло. Розалія бросилась къ нему съ стаканомъ воды.
-- Вотъ...-- проговорилъ старый музыкантъ, выпивъ воды и передохнувъ.-- Вотъ ужъ и на флейтѣ не могу играть... Кончено! Устарѣлъ... никуда не гожусь... умирать пора...
-- Папа!..-- прошептала Розалія, взглядывая на отца своими печальными глазами.
Старикъ откинулся на спинку кресла, закрылъ глаза и замолкъ. О чемъ онъ думалъ? Сожалѣлъ ли о прошломъ, объ отцвѣвшей молодости, о своихъ несбывшихся мечтахъ, или въ памяти его всплывали какія-нибудь величавыя мелодіи, которыя нѣкогда лились изъ-подъ его могучихъ пальцевъ, потрясая стѣны концертной залы?..
Мы встали и начали прощаться. Старикъ очнулся и радушно проводилъ насъ до дверей.