-- Вѣрю.
-- Гм... А можетъ быть еще подождешь?.. Одумаешься?..
-- Нѣтъ!
Голосъ Рауля Риго звучалъ рѣшимостью. Леонидъ вздохнулъ.
-- Ну... дай тебѣ Богъ!-- вымолвилъ онъ, и голосъ его слегка дрогнулъ.
Онъ протянулъ Раулю руку и долго не выпускалъ его руки изъ своей. Потомъ, словно раскаиваясь въ своей нѣжности, грубо оттолкнулъ ее и, пробормотавъ: "ну, чортъ тебя дери!" -- зашагалъ въ лодкѣ.
На обратномъ пути мы всѣ опять молчали. Только Рауль Риго какъ будто повеселѣлъ, и то принимался насвистывать что-то, затягивалъ пѣсни, то кричалъ во всю мочь: "слу-ша-ай!" И его очень забавляло, когда съ какой-нибудь баржи ему отвѣчали.
По теченію плыть было легче, и мы скоро достигли города. Замелькали огоньки, повѣяло тепломъ; съ Самолетовой пристани до насъ донеслись веселые звуки музыки. Тутъ былъ устроенъ вокзалъ съ буфетомъ и съ площадкой для танцевъ. Когда мы подъѣхали въ берегу, балъ былъ въ полномъ разгарѣ. Наверху по периламъ площадки, висящей надъ самою Волгой, сверкали гирлянды разноцвѣтныхъ фонарей; оркестръ отчаянно наяривалъ Оффенбаховскую кадриль; на площадкѣ мелькали взадъ и впередъ танцующія пары. А внизу кто-то адскимъ голосомъ горланилъ: "караулъ!" и слышались тревожные полицейскіе свистки. Запахло пивомъ, дымомъ, керосиномъ...
Мы приковали лодку къ причалу, бросили ключъ на окно сторожки лодочника и, всѣ обвѣянные ароматной свѣжестью Волги, стали взбираться по крутому мощеному взвозу. Наверху мы разстались. Рауль Риго, посвистывая, пошелъ направо, а мы прямо домой. Леонидъ былъ угрюмъ.
Христина Павловна еще не ложилась и ждала насъ съ ужиномъ. Въ комнатѣ было свѣтло, тепло и уютно; у образа теплилась лампада; на столѣ, накрытомъ чистой скатертью, дымилась горячая яичница. Послѣ нашего романическаго путешествія на Рыбій островъ, послѣ пронизывающаго холодка Волги и ночи, все это было очень пріятно.