-- А у насъ тутъ дѣла,-- начала старуха вполголоса и оглядываясь по сторонамъ.-- Такой разгромъ былъ -- бѣда! Чисто Мамаево побоище! Помнишь, къ Ленѣ черненькій-то ходилъ, высокій, вы еще его никакъ Рауль Риго называли? Да какъ, чай, не помнить! Ну, такъ вотъ... Какъ ты уѣхалъ, пошли у нихъ съ Ленькой шушуканья да секреты. Какъ, бывало, смеркнется, такъ онъ шасть въ Ленькѣ -- и на ключъ. Занавѣски спустятъ, табачищемъ надымятъ, шепчутся, и цѣлую ночь этакъ! Ну, я ужъ вижу -- что-то затѣваютъ; стала примѣчать. Болитъ у меня сердце; думаю: быть бѣдѣ! Ленька тоже пасмурный ходитъ. Стала-было я ему говорить,-- какое! Фыркнулъ на меня и ушелъ. А тутъ и черненькій-то этотъ пересталъ ходить. Только разъ подъ вечеръ, сижу я у окна, вдругъ вижу, Ленька бѣжитъ и лица на немъ нѣтъ. Прибѣжалъ прямо къ себѣ въ комнату, дверь на ключъ и ну бумагами шуршать. Я къ щелкѣ. Смотрю, цѣлую кучу бумагъ какихъ-то собралъ, да въ печку, и ну палить. Я промолчала, а душа все-таки болитъ, такъ и разрывается. Что я тутъ пережила -- страсть Господня! И не перескажешь. А тутъ слышу-послышу, вашего Риго-то гдѣ-то за Волгой сцапали, съ книжонками!.. Такъ а и взвыла! Ну, думаю, пропащее дѣло, непремѣнно и Ленькѣ достанется. Вмѣстѣ вѣдь они эти дѣла-то обдѣлывали. И стала я, батюшка мой, потихоньку отъ него въ путь готовиться. Что же, думаю, ужъ ежели его куда ушлютъ, вѣдь и я съ нимъ...
Старушка въ волненіи перевела духъ и продолжала.
-- Только черезъ недѣльку этакъ, глядь, и къ намъ гости припожаловали. Все перерыли, пересмотрѣли -- ничего нѣтъ. Потомъ прокуроръ, славный этакій, вѣжливый, спрашивать началъ. Кто бывалъ? Что говорили? Что дѣлали?-- Батюшка,-- говорю, а сама зубъ на зубъ не попаду, еле жива отъ страха,-- знать ничего не знаю, вѣдать не вѣдаю; развѣ они съ нами, старухами, разговариваютъ? Ну, онъ ничего, воды мнѣ предлагаетъ, успокоиваетъ. Написали бумагу какую-то, подписку взяли съ Лени никуда не уѣзжать и ушли. Господи, сколько я страху натерпѣлась! Никогда вѣдь съ полиціей дѣловъ не приходилось имѣть, а тутъ Богъ привелъ за наказаніе. Мы, бывало, съ попомъ, покойникомъ, будочника издали увидимъ, такъ и обомремъ -- не къ намъ ли? А ужъ судейскихъ и вовсе какъ огня боялись.
-- Ну, а что же Рауль Риго?
-- Сослали, только куда, ужъ я тебѣ не могу сказать. Леню спроси. Зла я тутъ на него была до страсти, ну, а какъ узнала, что ссылаютъ, жалко стало. Бѣльишка ему собрала, послала, деньжонокъ! А ужъ Леньку своего грызла-грызла... Не смутьянь... Неужто начальство-то меньше васъ, молокососовъ, понимаетъ? Вѣдь ишь ты что выдумали -- народъ бунтовать!.. А?
Видя, что старушка начинаетъ опять волноваться, я поспѣшилъ перемѣнить разговоръ.
-- Ну, а разскажите, Христина Павловна, про Женю. Что онъ?
-- Вѣдь въ Сербію уѣхалъ!-- воскликнула старушка, оживляясь.-- Часто онъ тутъ ко мнѣ бѣгалъ. Прибѣжитъ и начнетъ про турецкія звѣрства разсказывать, а самъ весь дрожитъ, плачетъ, въ грудь себя кулакомъ бьетъ. "Христина Павловна!-- говоритъ,-- послушайте, что тамъ дѣлается! Можно ли равнодушнымъ оставаться! Никакъ нельзя... Я не могу! Уйду"... Ну, я поворчу-поворчу на него, а потомъ вмѣстѣ съ нимъ и сама заплачу. Жалко мнѣ его было, извелся весь, лицо точно восковое... Потомъ, слышу, въ церкви про сербовъ читаютъ... Деньги стали собирать, одежу, корпію. Тугъ ужъ и я задумалась. Что-жъ, думаю, знать и вправду дѣло нешуточное. Сама засѣла корпію дергать. Ленька смѣется. "Что, говоритъ, мамаша, и вы въ Сербію собираетесь?" Что же, говорю, это лучше, чѣмъ народъ бунтовать.
-- А давно Женя-то уѣхалъ?
-- Давно! Еще до Ильина дня. Тутъ ихъ много собралось, человѣкъ пятнадцать. Денегъ имъ собрали, обѣдомъ угощали и на вокзалъ съ музыкой провожали. Лимонадовъ, говорятъ, рѣчь говорилъ имъ: дескать, такъ и такъ, надо потрудиться за братьевъ, которые проливаютъ кровь на Дунаѣ. Много что-то говорилъ, да я забыла. Вотъ Ленька придетъ, разскажетъ. Да вонъ онъ никакъ и лѣзетъ!