Я всталъ и раскланялся. Предо мною стояла дѣвушка лѣтъ 18--20, сильная брюнетка съ большими черными глазами на выкатѣ и крупными чувственными губами. Низкій лобъ былъ совершенно закрытъ густыми черными кудряшками, завитыми по послѣдней модѣ. На полныхъ крупныхъ щекахъ явственно были замѣтны слѣды пудры. Она была, пожалуй, хороша, но отъ всего ея лица и стройной фигуры, затянутой въ лиловое платье "съ отдѣлками", вѣяло невыносимой пошлостью и вызывающей дерзостью, свойственной женщинамъ, привыкшимъ къ трактирной жизни и всякаго рода приключеніямъ.
Мы сѣли. Я вообще стѣснялся женщинъ, а въ этой ужъ и совсѣмъ не зналъ какъ приступить. Разговоръ не клеился. Она то взглядывала на меня своими смѣлыми, огненными глазами, то принималась глядѣть въ окно.
-- Вы давно знакомы съ Володей?-- спросилъ я, чтобы завязать разговоръ.
-- Второй мѣсяцъ.
-- Вы прежде гдѣ жили?-- продолжалъ я и покраснѣлъ, чувствуя, что задаю не совсѣмъ ловкій вопросъ.
Но она нисколько не сконфузилась и словоохотливо отвѣчала:
-- Я прежде въ арфисткахъ состояла... въ трактирѣ "Крымъ".
-- Хорошее жалованье получали?
-- 15 рублей въ мѣсяцъ на всемъ готовомъ. Окромѣ того, иные богатые господа "на ноты" по четвертной и больше клали. Намъ житье было хорошее...
Тутъ глаза ея засверкали, щеки заалѣлись, и она оживленно, съ наивной откровенностью, принялась разсказывать о своей прошлой жизни. Разсказала, что она изъ "торговаго сословія", что "тятенька" торговалъ на пристани калачами, а онѣ съ маменькой занимались шитьемъ. Потомъ "тятенька" утонулъ пьяный на Волгѣ; маменька съ горя тоже скоро "рѣшилась", а ее сманилъ богатый купчикъ изъ посада Дубовки и бросилъ. Побывала она въ Нижнемъ, въ Саратовѣ, въ Казани, а теперь вотъ "пѣла" въ Приволжскѣ, пока не познакомилась съ Володей.