-- Ну, не пишетъ, ну, что же изъ этого? Чего же вздыхать? Понятно, человѣкъ занятъ, въ дѣлѣ, ему некогда равныя бабьи эпистолы сочинять. Эхъ!-- воскликнулъ онъ, махнувъ рукой.-- Кабы не старость да не одышка эта проклятая, ушелъ бы и я туда вмѣстѣ съ Евгеніемъ! Чего здѣсь сидѣть? Слушать бабьи вздохи, да стоны? Удивительно пріятно!
Сестры опять переглянулись. У Розаліи навернулись слезы.
-- Папа, не волнуйся, ради Бога!-- прошептала она сдавленнымъ голосомъ.-- Ты знаешь, тебѣ вредно...
-- Вредно, вредно... Нисколько невредно! А если и вредно,-- ну, что же изъ этого? И не все ли равно? Вотъ только и слышишь одно и тоже,-- обратился онъ ко мнѣ.
Я поспѣшилъ перемѣнить разговоръ. Но и тутъ какъ-то все не клеилось. Старикъ безпрестанно раздражался, выходилъ изъ себя, говорилъ всѣмъ непріятности. Зашла рѣчь о литературѣ -- онъ обругалъ всѣхъ современныхъ писателей, обозвавъ ихъ сосульками и ходячими мертвецами.
-- Что это за писатели? Водой пишутъ, а не кровью своего сердца и сокомъ нервовъ! Жару нѣтъ, огня нѣтъ! За сердце совсѣмъ не трогаетъ!
Я заговорилъ объ общественной жизни -- тутъ опять тоже.
-- Какая у насъ общественная жизнь? Спячка, прозябаніе! Единодушія совсѣмъ нѣтъ! всякій самъ по себѣ! всеобщее равнодушіе! Вездѣ фальшь, ложь!..
-- Однако, вотъ славянское движеніе...-- началъ я.
-- Ну, что-жъ славянское движеніе? Понадобились отрѣзанные носы, отрубленныя головы, распоротые животы, рѣки крови, чтобы мы встрепенулись! Это все временное, напускное, неискреннее! Просто мода, больше ничего. Была мода на кринолины -- теперь мода на славянъ.