-- Какія деньги?-- пролепеталъ Володя.
-- Какія деньги? Что ты дурака-то изъ себя строишь! Извѣстно какія, которыя на почту ходилъ получать! Либо пропилъ?
Володя безсмысленно смотрѣлъ на нее и молчалъ. Глаза Дуни засверкали.
-- Ну, такъ и есть, пропилъ опять!-- закричала она, бросая пальто на полъ.-- Что же мы жрать-то будемъ, безмозглая твоя голова? Не понесу же я послѣднее платьишко закладывать! И такъ все продала да заложила, чортъ, дьяволъ ты этакой...
-- Дуня, Дуня, Дуня!..-- лепеталъ Володя, все болѣе и болѣе слабѣя.
-- У... сволочь!-- отвѣчала она и толкнула его въ грудь. Володя пошатнулся, зацѣпилъ за столъ и упалъ на диванъ. Черезъ минуту оттуда послышалось мирное храпѣніе. Дуня сидѣла у окна и плакала. Мнѣ стало невыносимо тяжело, и я тихонько вышелъ изъ комнаты.
На другой день утромъ я отправился въ Кохамъ. Палисадничекъ ихъ опустѣлъ, дикій виноградъ пожелтѣлъ и завялъ, на клумбахъ печально доцвѣтали астры и георгины, но въ комнатахъ по прежнему было тепло и уютно. Всѣ были въ сборѣ, исключая Жени да Александрины, который былъ на службѣ. Меня они встрѣтили такъ же радушно и привѣтливо, но я сразу замѣтилъ перемѣну. Сестры были грустны; старикъ Кохъ задумчивъ и угрюмъ. Онъ сильно постарѣлъ и осунулся за это время.
Первый мой вопросъ былъ о Женѣ. Едва я произнесъ его имя, сестры быстро переглянулись, а Антонъ Юльевичъ ожесточенно запыхтѣлъ своей трубочкой.
-- Давно уже не пишетъ!-- отвѣчала, наконецъ, Розалія и вздохнула.
Помолчали; потомъ старикъ какъ-то особенно энергично выбилъ свою трубочку и съ явнымъ раздраженіемъ произнесъ, обращаясь въ дочери: