Такъ было и со мной. Я думалъ: "Женя умеръ!" -- и каждый разъ при этой мысли мнѣ приходилъ на память какой-нибудь эпизодъ изъ нашего кратковременнаго знакомства. То вспоминалось мнѣ горячее майское утро, когда Женя разбудилъ меня и стоялъ передо мною, весь облитый золотыми лучами солнца; то я представлялъ себѣ его сидящимъ на ступенькахъ балкона, въ сумеркахъ, подъ тѣнью дикаго винограда. На щекахъ его игралъ румянецъ, губы улыбались, глаза сіяли. Наконецъ, онъ являлся предо мною блѣднымъ, грустнымъ, заплаканнымъ, какъ въ послѣдніе дни передъ отъѣздомъ... Иногда я силился представить себѣ его мертваго, неподвижнаго, съ закрытыми глазами, съ искаженнымъ лицомъ, распростертаго на землѣ, въ лужѣ крови, но каждый разъ этотъ блѣдный образъ исчезалъ и стушевывался, заслоняясь другимъ, такъ хорошо мнѣ знакомымъ... Я долго плакалъ, а Леонидъ все шагалъ взадъ и впередъ, и его шаги гулко отдавались среди ночной сонной тишины.
Утромъ, когда я проснулся, Леонида уже не было дома, а Христинѣ Павловнѣ все уже было извѣстно. Она вошла ко мнѣ въ комнату съ заплаканными глазами, въ своемъ парадномъ атласномъ салопѣ и въ капорѣ. Въ рукахъ у нея была бумажка.
-- Ну-ка, на, напиши,-- за упокой души раба божія Евгенія, во брани убіенна... Пойду сейчасъ панихидку отслужу. Да не рюмь!-- добавила она, увидѣвъ, что у меня слезы капали на бумагу.-- Не воротишь! Только меня раздразнилъ...-- Она всхлипнула и утерлась платкомъ.-- Ну, я пойду, а ты чай тутъ пей.
Но я чай пить не сталъ, а отправился бродить по городу. Погода разгулялась,-- свѣтило холодное октябрьское солнце. Съ желѣзной дороги послышался продолжительный свистокъ уходящаго поѣзда. Но я не думалъ о томъ, что мнѣ сегодня нужно было ѣхать. Мнѣ было все равно. Меня грызло отчаяніе: по временамъ боль утихала; я впадалъ въ какое-то отупѣніе и безсмысленно глядѣлъ по сторонамъ, считая воронъ на заборахъ или вслухъ читая вывѣски. Но черезъ минуту сознаніе дѣйствительности возвращалось,-- я вспоминалъ Женю,-- и сердце отчаянно начинало болѣть. Женя умеръ... Какъ это случилось? Куда онъ былъ убитъ? Долго ли страдалъ?.. Иногда я останавливался и начиналъ произносить безсмысленныя слова, которыхъ потомъ самъ не могъ вспомнить. Вѣроятно, я проклиналъ смерть.
Не помню, какъ я очутился у Коховъ. Войдя въ знакомую комнату, я остановился и опомнился. Меня поразила необычайная тишина. У окна сидѣла на своемъ обычномъ мѣстѣ и въ обычной позѣ Эмми. Я подошелъ къ ней. Она была блѣдна и спокойна, какъ всегда, только ея неподвижное лицо еще болѣе напоминало мраморное изваяніе. На глазахъ ея не было ни слезинки.
-- Что папа?-- спросилъ я ее.
-- Все тоже,-- отвѣчала она и указала на дверь.-- Онъ тамъ, у него теперь докторъ. И Леонидъ Иванычъ тамъ.
Я пошелъ въ спальню. На встрѣчу мнѣ оттуда выходили Розалія, Алина и докторъ. Сестры были заплаканы и разспрашивали о чемъ-то доктора, а докторъ, не глядя на нихъ, увѣрялъ ихъ въ чемъ-то и искалъ глазами свою шляпу.
Антонъ Юльевичъ лежалъ, вытянувшись на кровати. Его кудлатая голова и орлиный профиль рѣзко выдѣлялись на подушкѣ. Лицо было синее и неподвижное; нижняя челюсть отвалилась, одинъ глазъ былъ полуоткрытъ. Еслибы не слабое хрипѣніе, вылетавшее изъ груди,-- его можно было бы принять за мертвеца. Около него стоялъ Леонидъ.
-- Ну, что?-- спросилъ я, заглядывая больному въ лицо.