-- Позвольте... не помните ли вы еще Володю Аносова? Черный такой, худой,-- мы еще его Донъ-Кихотомъ звали.
-- Аносовъ? Помню, помню... Онъ еще на арфисткѣ женился. Право, не знаю, что съ нимъ теперь. Говорили тогда, что онъ окончательно разошелся съ родными, что и жена его потомъ бросила; онъ сильно пилъ, ходилъ оборванный по кабакамъ, видали его на пѣшемъ базарѣ... Теперь не знаю, какъ онъ... Извините, мнѣ некогда...
-- Позвольте, виноватъ! Еще одинъ вопросъ. А Рауль Риго? Не можете ли вы о немъ что-нибудь сообщить?
При имени Рауля Риго физіономія N. вытянулась, онъ замѣтно вздрогнулъ и оглянулся по сторонамъ. Но, видя, что швейцаръ углубленъ въ чтеніе газеты и что больше никого по близости нѣтъ, онъ перевелъ духъ и, бросивъ мнѣ: "до свиданія... извините, но я, право, ужасно занятъ"... торопливо побѣжалъ по лѣстницѣ. Я даже не успѣлъ его поблагодарить.
Швейцаръ снова отворилъ передо мною двери, и я очутился на улицѣ въ тяжеломъ раздумьѣ. Идти было некуда... Всѣ связи съ прошлымъ были порваны; юность исчезла, какъ мечта, и унесла съ собой въ непроглядную тьму много свѣтлыхъ минутъ, которыя никогда не повторятся, много милыхъ, знакомыхъ образовъ съ которыми никогда не придется встрѣтиться въ этомъ мірѣ. А сколько было тамъ радости, любви, дружбы, порывовъ, мечтаній!.. Что же осталось теперь?
Я машинально побрелъ впередъ, на углу ближайшей улицы нанялъ извозчика и поѣхалъ на Монастырское кладбище.
Здѣсь меня сразу охватила благоговѣйная тишина. Отъ многовѣтвистыхъ липъ и старыхъ вязовъ вѣяло сладкою прохладой. Безмолвно толпились кресты, утопая въ густой, пахучей травѣ; тамъ и сямъ бѣлѣли мраморные памятники, обвитые цвѣтущей павиликой. Ихъ холодные, строгіе профили рѣзко обрисовывались среди трепещущей, шепчущейся, живой зелени. Она нѣжно льнула къ нимъ, шептала надъ ними свои непонятныя рѣчи, разсыпала по мрамору плитъ тысячи радужныхъ сверкающихъ бликовъ -- они стояли неподвижные и угрюмые... Вѣдь ихъ поставила здѣсь на стражѣ смерть, и какое имъ было дѣло до окружающей ихъ радостной и смѣющейся жизни?!
Я миновалъ аллею роскошныхъ памятниковъ и разыскалъ то глухое мѣстечко кладбища, гдѣ хоронили бѣдныхъ и гдѣ должна была находиться могилка Натальицы. Но съ тѣхъ поръ здѣсь прибавилось много новыхъ могилъ, и среди массы зеленыхъ бугровъ трудно было разыскать тотъ, который былъ мнѣ нуженъ. Здѣсь не было ни мраморныхъ памятниковъ, ни крестовъ, увѣшенныхъ раскрашенными вѣнками изъ иммортелей и жести, ни массивныхъ плитъ, покрытыхъ надписями, зато здѣсь густо разрослись кусты жимолости и цвѣлъ душистый дикій шиповникъ. Натальица и послѣ смерти своей находилась въ смиренномъ обществѣ простого народа, которому она при жизни себя посвятила.
Я долго блуждалъ между могилами, наконецъ усталъ и присѣлъ на одну изъ нихъ, поросшую густою, высокою травой. Кузнечики наперерывъ чирикали вокругъ меня; бѣлая бабочка, словно танцуя, граціозно кружилась надъ кустомъ шиповника, усыпаннымъ цвѣтами. Цвѣты только-что распустились и сами были похожи на большихъ розовыхъ бабочекъ, готовыхъ улетѣть въ пространство. Они нѣжно вздрагивали своими тонкими лепестками и распространяли опьяняющее благоуханіе, которое смѣшивалось съ рѣзкимъ ароматомъ богородской травки. А тамъ далеко, внизу, глухо грохоталъ огромный пестрый городъ съ своими кабаками, трактирами, ресторанами, конторами, пристанями, со всей своей шумной, хлопотливой, торопливой жизнью, съ купцами, чиновниками, нищими, дѣльцами, сытыми и голодными... Надъ нимъ стояло тяжелое грязное облако пыли, пара и дыма...
Я глубоко задумался. И чудилось мнѣ, что среди этихъ невѣдомыхъ забытыхъ могилъ съ меня медленно спадаетъ холодная тяжесть одиноко и безплодно прожитыхъ годовъ... Чудилось мнѣ, что я не одинъ... Предо мною тихо вставали свѣтлые, чистые, самоотверженные образы Натальицы и Жени... эти никому невѣдомые герои... Они умерли,-- но то, ради чего они жили, развѣ умерло? Нѣтъ... и вотъ они изъ своихъ могилъ улыбаются мнѣ, ободряютъ и благословляютъ меня... "Иди!"