-- Жоховатъ малый!-- повторилъ Ефимъ и прибавилъ задумчиво:-- А ты все-таки вотъ что, Лавра, въ случаѣ чего, какое несчастіе случится, -- ты мои зажатыя деньги возьми у него... для дѣвчоночки... для Стеши...
И начинались опять длинные, задушевные разговоры, въ которыхъ обиженные судьбою люди любятъ отводить душу и которые такъ утѣшаютъ ихъ въ безрадостныхъ сумеркахъ жизни. Въ настоящемъ у нихъ не было ничего хорошаго, въ прошлое не хотѣлось заглядывать, и потому они жили будущимъ, поддерживая въ себѣ бодрость духа туманными надеждами на какую-то счастливую перемѣну своего положенія.
Въ деревню или, какъ выражался Ефимъ, -- "на Русь", -- они рѣдко показывались, и только Ламбро иногда посѣщалъ кофейню, чтобы повидаться съ земляками и узнать отъ нихъ, нѣтъ ли какихъ вѣстей изъ дома. Съ тѣхъ поръ, какъ онъ уѣхалъ, отъ Графы не было ни слуху, ни духу, и это его безпокоило. Презде она, бывало, нѣтъ-нѣтъ, да и пришлетъ черезъ кого-нибудь письмецо, нацарапанное по ея просьбѣ дядей Іорданомъ, а теперь точно въ воду канула. "Ужъ не заболѣла-ли? -- думалъ Ламбро. -- А можетъ, дядя Іорданъ умеръ, и некому написать письма", -- утѣшалъ онъ себя.
-- Забыла тебя твоя Графа!-- подшучивалъ Кристо, насмѣшливо щуря свои воровскіе глаза всякій разъ, когда Ламбро при немъ заводилъ рѣчь о молчаніи Графы.-- Женщина какъ чабанья собака: смотришь ей въ глаза, она хвостомъ виляетъ, а отвернулся -- сейчасъ укусить...
Ламбро молчалъ и только хмурился, не желая заводить безполезную ссору. Но глухое раздраженіе противъ товарища накоплялось въ его доброй душѣ, и иногда ему стоило большого труда удержать себя отъ вспышки при насмѣшливыхъ выходкахъ Кригсто и не сбить ему хорошенько носъ.
Въ тѣ рѣдкіе часы, когда Ламбро уходилъ въ деревню, оставшійся въ одиночествѣ Ефимъ или сидѣлъ гдѣ нибудь на берегу, вдали отъ людей, глядя на волнующееся море, или бродилъ среди живописныхъ группъ рыбаковъ, разсѣянно прислушиваясь къ ихъ непонятному говору. Тутъ были и греки, и татары, и турки, но эта пестрая и чуждая толпа не интересовала Ефима, и скоро онъ нашелъ себѣ другое развлеченіе. На берегъ часто прибѣгали изъ деревни маленькіе татарчата, дѣвочки и мальчики, и съ веселымъ пискомъ рылись въ пескѣ, отыскивая красивые камешки и ракушки. По цѣлымъ часамъ Ефимъ засматривался на нихъ, забавляясь ихъ комической хлопотливостью, желая и въ то же время не рѣшаясь къ нимъ подойти поближе. Дѣти, въ свою очередь, замѣтили молчаливую, неподвижную фигуру, издали наблюдавшую за ними, и повидимому говорили между собою о странномъ человѣкѣ, тыкая въ него пальцами и озабоченно перешептываясь. Наконецъ, между ними нашлись смѣльчаки, которые однажды рѣшились подойти къ нему поближе, и одинъ изъ нихъ даже что-то крикнулъ Ефиму. Но какъ только Ефимъ сдѣлалъ къ нимъ движеніе, карапузы немедленно прыснули во всѣ стороны, крича: "Бабай! Бабай"! {Лѣшій.}. Однако, знакомство уже было завязано, а когда въ слѣдующій разъ Ефимъ явился на берегъ съ орѣхами и леденцами, купленными въ передвижной еврейской лавочкѣ, и знаками пригласилъ малышей воспользоваться этими лакомствами, маленькіе дикари, послѣ долгихъ переговоровъ между собою, уже совсѣмъ осмѣлились и всей толпой двинулись къ Ефиму. Леденцы и орѣхи были расхватаны въ одну минуту, и въ знакъ своего удовольствія и полнаго довѣрія, крошечные человѣчки устроили вокругъ Ефима какой-то диковинный танецъ, сопровождавшійся страшными кривляніями, гримасами и криками: "Ол-ли! Ол-ли"! Когда же къ леденцамъ присоединилась еще впослѣдствіи и баклава -- предметъ завѣтныхъ мечтаній каждаго татарченка, -- дружба была окончательно заключена, и новые друзья часто проводили цѣлые часы, съ безмолвными улыбками глядя другъ на друга и разражаясь хохотомъ каждый разъ, когда Ефимъ дѣлалъ попытку съ ними заговорить. Теперь они уже первые подходили къ Ефиму, еще издали крича: "Урусъ, урусъ, веръ баклава! Веръ фундухъ"! {Русскій, дай баклавы, дай орѣховъ!} и Ефимъ покорно выгружалъ свои карманы и съ печальной улыбкой подолгу гладилъ чью-нибудь выкрашенную кной {Кна, -- краска, которою татарки красятъ себѣ волосы въ рыжій цвѣтъ.} головку, украшенную множествомъ мельчайшихъ косичекъ огненнаго цвѣта. И ему вспоминалась бѣлоголовая Стеша...
Взрослые татары, которые вообще отличаются большой чадолюбивостью, тоже скоро примѣтили большого человѣка съ бѣлою бородкой и печальными глазами и, видя его постоянно окруженнаго дѣтьми, при встрѣчахъ привѣтливо на него поглядывали. Они прозвали его "Ак-адамъ" (бѣлый человѣкъ) и, когда онъ проходилъ мимо нихъ, они указывали на него и говорили съ задумчивымъ видомъ: "Ак-адамъ яхши, осеверъ балаларъ-ми"! (Добрый человѣкъ, -- онъ любить дѣтей).
Въ началѣ ловля шла довольно бойко, рыба, какъ одурѣлая, сама совалась въ сѣти и лѣзла на крючки, и рыбаки каждый день возвращались нагруженные богатою добычей. Но къ марту погода круто измѣнилась, задулъ нордостъ, забурлило море, густые туманы спустились съ неба на землю, и дѣло пріостановилось. Кристо совсѣмъ захандрилъ и брюзжалъ съ утра до вечера, жалуясь на застой въ дѣлахъ и убытки и срывая свою досаду на товарищахъ. Онъ сдѣлался нестерпимо придирчивъ, трясся надъ каждымъ грошомъ, выдаваемымъ Ламбро на покупку провизіи, наконецъ, притворился больнымъ, разслабленнымъ, и страшно надоѣлъ своимъ компаньонамъ разными причудами и претензіями.
-- Ну, и связался же я!-- ворчалъ Ламбро.-- Попалъ на крюкъ не хуже осетра, и вертись теперь, какъ шайтанъ на колокольнѣ. За два пая получилъ себѣ столько непріятностей: самъ ничего не хочетъ работать, моря боится, гуляетъ по кофейнямъ, что это за морякъ, что это за товарищъ? Тьфу!
Они сидѣли по обыкновенію въ своемъ убѣжищѣ, куда загнала ихъ бурная погода съ холоднымъ дождемъ и вѣтромъ, и Ламбро осматривалъ сѣти, а Ефимъ съ огромной иголкой въ рукахъ старательно чинилъ свой, сильно пострадавшій отъ морской воды, костюмъ. Въ лачугѣ у нихъ было тепло; на очагѣ весело поигрывалъ огонекъ и варилась рыбацкая похлебка изъ свѣжей селедки, а за стѣнами бѣсновалась буря, и слышно было, какъ вѣтеръ толкался въ маленькую дверку, шарилъ по плоской крышѣ, перебирая черепицы, словно ища входа, и не найдя его, съ сердитымъ воплемъ взвивался вихремъ, накидывался на дрожащую лачугу и изо всѣхъ силъ трясъ и билъ въ тонкія стѣны. Ефимъ вышелъ было посмотрѣть, что дѣлается на дворѣ, но вѣтеръ швырнулъ ему въ лицо цѣлую кучу ледяной крупы, вырвалъ у него изъ рукъ щеколду и съ такою силою столкнулъ его вмѣстѣ съ дверью въ лачугу, что онъ чуть не растянулся у порога.