-- Ты спишь, Ефимъ?-- заговорилъ, наконецъ, Ламбро, подымая голову и вглядываясь въ красноватый сумракъ избы, едва освѣщенной догорающими на очагѣ угольями.
-- Нѣтъ, -- отозвался Ефимъ.-- Какой сонъ, -- на дворѣ-то что дѣется! Ажно жуть чего-и-то беретъ...
-- Да, дьявольская ночка! Говорятъ, когда такая буря, гдѣ нибудь человѣкъ тяжело умираетъ.
-- Вонъ что... А что, Лавра, какому человѣку тяжеле всего помирать?
-- Какому?-- въ раздумьи переспросилъ Ламбро.-- А такъ я думаю, Ефимъ, что самая тяжелая смерть тому, кто брата своего продаетъ. Потому что такой человѣкъ все равно, что Іуда, а грѣшнѣе Іуды никого нѣтъ на всемъ свѣтѣ.
-- Охо-хо-хо!-- вздохнулъ Ефимъ.-- Небось, всякому помирать тяжко... Какъ-то мы помирать будемъ, Господи Боже мой...
-- А такъ и помремъ...-- спокойно сказалъ Ламбро.-- Хорошему человѣку и смерть не страшна, потому, если ты никого не обидѣлъ, никого не обманулъ, -- что тебѣ тогда бояться? Легъ, да и умеръ.
Кристо высунулъ голову изъ подъ тулупа и тоже сталъ прислушиваться.
-- Помереть-то ничего, а вотъ что тамъ-то будетъ?-- продолжалъ Ефимъ.-- Тамъ, небось, все вспомянутъ: какъ жилъ, что дѣлалъ... Господи Боже мой, здѣсь-то живешь, и не думаешь ничего, а тамъ все тебѣ помянутъ, все пересчитаютъ, и спрятаться некуда...
-- А ты думаешь, здѣсь-то отъ Бога спрячешься, -- перебилъ его Ламбро.-- Нѣтъ, Ефимъ, я тебѣ скажу, когда Богъ захочетъ найдти, онъ тебя и на землѣ найдетъ. Знаю я одну такую исторію... Былъ одинъ такой человѣкъ, и былъ у него вѣрный другъ. Вотъ какой другъ былъ, что когда этотъ человѣкъ тонулъ, онъ его изъ воды спасъ, и когда человѣкъ этотъ разорился, -- другъ ему свои послѣднія деньги отдалъ и отъ тюрьмы избавилъ. Слышишь, Ефимъ? Вотъ какіе люди бываютъ на свѣтѣ, и это правда... Ну, а человѣкъ взялъ, да этого друга своего камнемъ соннаго убилъ. И изъ за чего убилъ, -- изъ-за рыбы. Ловили они вмѣстѣ рыбу, вотъ такъ же, какъ и мы, и много поймали, большая удача имъ была. Только человѣкъ и думаетъ: а что, если бы вся эта рыба моя была, -- какъ бы хорошо я свои дѣла поправилъ? Возьму, убью товарища, спущу его въ море, -- никто не узнаетъ; и рыба будетъ моя... Такъ вздумалъ, да такъ и сдѣлалъ: разбилъ товарищу голову, бросить его въ море, и никто не видалъ, потому, что жили они на берегу одни, въ рыбацкой хаткѣ, и некому было смотрѣть на злое дѣло. Никто не видалъ... а Богъ видѣлъ. Проходитъ годъ, нашъ рыбакъ разбогатѣлъ съ той рыбы и, какъ весна, опять идетъ въ то мѣсто, гдѣ была удача, и въ ту хатку, гдѣ онъ друга убилъ. Пришелъ, поставилъ съ товарищами заводы, ждетъ. Только глядь, на крюкъ что-то поймалось, поплавокъ такъ и свиснулъ подъ воду. Охъ, думаетъ, бѣлуга, вѣрно, или осетеръ, -- сотенное дѣло, -- ухватился самъ, тащитъ, отъ жадности весь трясется, да какъ вдругъ ахнетъ и палъ мертвый въ лодку... Смотрятъ товарищи, а на крюкѣ-то не осетеръ и не бѣлуга, а мертвое тѣло виситъ -- голова проломлена, на шеѣ камень привязанъ, и глаза глядятъ, какъ у живаго...