-- Что-то случилось на горѣ... -- бормоталъ онъ, подымаясь. -- Охъ, охъ... ужъ не умеръ ли Ламбро? Пойти, разбудить кого-нибудь...
-- Воифистиму, воифистиму!.. -- кричала ночь, кричали горы, и этотъ дикій крикъ, полный отчаянія, звучалъ, какъ проклятіе вѣчной красотѣ и вѣчному равнодушію холоднаго и далекаго неба.
Наконецъ и внизу, въ ближайшихъ улицахъ, услыхали его. Никто еще не ложился спать, и встревоженные люди выходили изъ домовъ, глядѣли на верхъ и прислушивались съ жуткимъ чувствомъ въ душѣ.
-- Это жена Ламбро кричитъ!-- говорили они.-- Должно быть, онъ умеръ...
-- Охъ, страшно! -- вздрагивая и пожимаясь, перешептывались женщины. -- Одна... ночью, съ мертвецомъ... Бѣдная Графа!
И онѣ поскорѣе возвращались въ свои ярко освѣщенные дома, радуясь, что у нихъ такъ тепло и свѣтло и что страшный призракъ смерти далеко, тамъ, въ одинокомъ домикѣ на горѣ.
А безумные крики все неслись изъ серебряной глубины ночи, и по тропинкамъ съ глухимъ говоромъ замелькали испуганныя тѣни, спѣшившія къ дому Ламбро.
На утро Кристо проснулся не рано и, услышавъ звонъ колоколовъ, поспѣшно сталъ одѣваться, чтобы не опоздать къ крестному ходу. Онъ надѣлъ свою лучшую пару, завязалъ на шеѣ палевый шелковый шарфъ и долго прихорашивался передъ зеркаломъ, взбивая свои густыя кудри и закручивая усики винтомъ. Онъ былъ въ духѣ, и самыя пріятныя мысли, легкія, какъ бабочки, порхали у него въ головѣ. Онъ съ удовольствіемъ вспомнилъ, какъ вчера Мавропуло пригласилъ его къ себѣ въ гости, и по этому поводу разныя соображенія приходили ему на умъ... А что, если старый хрычъ отдастъ за него одну изъ своихъ многочисленныхъ дочекъ? Это уже было бы совсѣмъ недурно... Надо сегодня подойдти къ нимъ во время крестнаго хода и пригласить покататься на "Мечтѣ". Но тутъ пріятный и легкій ходъ его мыслей неожиданно порвался, и Кристо почувствовалъ болѣзненный уколъ въ сердцѣ. Онъ вспомнилъ вчерашній скандалъ въ кофейнѣ, и грубыя слова: "Кристо-воръ, Кристо-подлецъ!" прозвучали въ его ушахъ. Положимъ, грубіяна хорошо угостили за это по шеѣ. но все-таки вышло очень скверно, и Кристо не хотѣлось даже думать о происшедшемъ. Онъ громко засвисталъ, стараясь отогнать отъ себя противныя воспоминанія, и даже высунулъ себѣ въ зеркало языкъ, чтобы снова настроиться на веселый ладъ,
Колокола опять затрезвонили, и Кристо поспѣшилъ выйти на улицу, которая уже пестрѣла яркими нарядами мѣстныхъ и пріѣзжихъ дамъ, ожидавшихъ крестнаго хода. Но прежде, чѣмъ присоединиться къ толпѣ, Кристо зашелъ полюбоваться своей "Мечтой", тихонько качавшейся у пристани, на цѣпи, а потомъ заглянулъ на постройку и раза два обошелъ ее кругомъ. Здѣсь все безмолвствовало; работы были брошены на самомъ ходу, но все говорило о томъ, что машина остановилась ненадолго, и скоро опять застучатъ топоры, загремятъ тачки, и бѣлые муравьи разсыплются по лѣсамъ и стропиламъ. Сердце Кристо наполнилось радостью и довольствомъ собственника, которому везетъ. "А что мнѣ сдѣлаетъ Ламбро? -- подумалъ онъ. -- Ничего онъ мнѣ не сдѣлаетъ, когда самъ Мавропуло приглашаетъ меня къ себѣ и, можетъ быть, выдастъ за меня свою дочку. Пусть лопается отъ зависти проклятый хамалъ, -- я его не боюсь"...
Между тѣмъ обѣдня отошла, и разноцвѣтная волна народа хлынула изъ церкви и растеклась по узкимъ улицамъ города. Парчевыя хоругви тихо колыхались надъ толпою; ослѣпительно сверкали праздничныя ризы духовенства и золотые оклады образовъ, украшенныхъ крупными розами, которыя алѣли, какъ большія капли крови, вокругъ суровыхъ, потемнѣвшихъ ликовъ святыхъ. Ребятишки, толкаясь и перегоняя другъ друга, старались забѣжать впередъ; женщины въ розовыхъ, зеленыхъ и голубыхъ платьяхъ, закрываясь зонтиками отъ жгучаго солнца и высоко поднимая юбки, торопились вслѣдъ за ними; мужчины шли степенно и сосредоточенно со шляпами въ рукахъ и на ходу вытирали платками свои потныя лица. Съ глухимъ шорохомъ ногъ, напоминавшимъ шумъ крупнаго дождя, въ густыхъ облакахъ бѣлой, раскаленной пыли, процессія вышла за городъ, гдѣ уже раскинулась настоящая ярмарка. Мороженщики въ бѣлыхъ фартукахъ, выстроившись въ рядъ около своихъ кадушекъ, торопливо крестились на иконы и сейчасъ же начинали выкрикивать гнусливыми голосами: "сливошно -- хоро-оше"! Смуглые татары, сидя на мажорахъ, не спѣша отвѣшивали покупателямъ желтыя груши, зеленыя сливы, яблоки и абрикосы. Одинъ изъ нихъ, курносый и большой, въ необычайно-широкихъ шароварахъ, вывезъ на продажу цѣлую мажору подсолнуховъ и безостановочно, какъ сорока, трещалъ: "сѣмячко, бешъ (пять) копекъ! Сѣмячко, бешъ копекъ"! Около передвижныхъ лавочекъ квасниковъ тѣснились богомольцы и, выпивъ наскоро бутылку холоднаго квасу, снова мчались догонять процессію. Какіе-то молодчики съ рыжими россійскими бородками, юркіе и говорливые, бойко торговали конфектами, орѣхами, "бомбами" съ сюрпризами и "счастьемъ", стоившимъ всего только двѣ копѣйки. И тутъ же шныряли нищіе; слѣпцы съ бандурами протягивали къ прохожимъ свои чашки; лились тягучіе звуки фисгармоніи, подъ акомпаниментъ которой слѣпой музыкантъ распѣвалъ псалмы, и черненькій, какъ жучекъ, татарченокъ, взгромоздившись на мѣшокъ съ сѣномъ, съ наслажденіемъ дудилъ въ глиняную свистульку.