Но крикъ его былъ перехваченъ широкою струею крови, хлынувшей изо рта; щеколда выскользнула изъ ослабѣвшихъ рукъ, и Ламбро грохнулся на порогѣ.
Графа въ ужасѣ выбѣжала на шумъ и, увидѣвъ распростертаго Ламбро, бросилась его поднимать. Ей почудилось, что онъ выпилъ, хотя раньше никогда съ нимъ этого не случалось; она съ досадой наклонилась къ нему и стала его тормошить.
-- Ламбро, Ламбро! -- говорила она. -- Какъ тебѣ не стыдно, -- вотъ еще не было горя, такъ началъ пить! Ну, вставай же, Ламбро...
Но Ламбро не откликался и не шевелился, только въ горлѣ у него что-то слабо заскрипѣло... и затѣмъ замолкло совсѣмъ.
Графѣ стало страшно. "Ламбро, Ламбро!..-- шептала она.-- Что съ тобою?" Она взяла его за голову, хотѣла поднятъ и, вся похолодѣвъ, быстро отдернула свои руки. покрывшіяся чѣмъ-то мокрымъ и противнымъ. Опрометью кинулась она въ домъ, къ лампѣ -- всѣ руки ея были въ крови.
-- Его убили! О, мону не ту мону!.. -- проговорила она и, схвативши лампу, побѣжала опять къ Ламбро.
Ламбро былъ мертвъ, и его остановившіеся глаза уже подернулись мутною пленкой.
Тогда смертельный ужасъ овладѣлъ Графой. Она сунула лампу куда понало, выбѣжала изъ дома, и страшный крикъ, не имѣвшій въ себѣ ничего человѣческаго, огласилъ серебряную тишину ночи.
-- Воифистиму! Воифистиму!.. {Помогите.}.
А внизу еще горѣли праздничные огни, и никто не слышалъ безумныхъ воплей на горѣ. Только старый Мавропуло, спавшій на террасѣ своего дома, проснулся отъ нихъ и съ тревогой схватился за тяжелый костыль съ желѣзнымъ наконечникомъ, который всегда стоялъ около его кровати.