Пріятель ушелъ, а Кристо присѣлъ у дороги на камень, забывъ даже, что онъ можетъ испачкать свой новый костюмъ. Ноги его ослабѣли, въ мысляхъ была путаница, и онъ чувствовалъ, что и въ немъ самомъ и вокругъ него образовалась какая-то холодная пустота. Ламбро умеръ... и некому теперь лопаться отъ зависти, не передъ кѣмъ хвастаться своими удачами и успѣхомъ. Зачѣмъ же тогда и домъ, и лодка, и дочка Мавропуло?.. Тотъ, кто плевалъ ему въ лицо, ушелъ, не увидѣвъ его полнаго торжества, а онъ, оплеванный, остался, не успѣвъ насладиться униженіемъ врага. И Кристо силился представить себѣ, какъ это такъ, вдругъ, нѣтъ Ламбро... и никакъ не могъ освоиться съ этимъ, и жизнь казалась ему пуста безъ Ламбро, и все, чего онъ добивался, ради чего обманывалъ, лгалъ, наживалъ деньги, -- все это теперь казалось безсмысленнымъ и ненужнымъ.
Неподалеку отъ него сидѣли два слѣпца -- одинъ старый, косматый, весь сѣдой; другой -- молодой, безбородый, съ бѣлыми глазами, и оба подъ скрипучіе звуки бандуры тянули безконечную пѣсню. Молодой выводилъ мелодію хриповатымъ, рыдающимъ теноромъ съ всхлипываніями и воздыханіями; старикъ ему вторилъ, и его глухой басъ гудѣлъ, какъ похоронный колоколъ, придавая пѣнію особенно мрачный и зловѣщій колоритъ.
Тѣло въ гробъ мое кладутъ,
Душу въ адъ мою несутъ...
-- плакалъ теноръ. А басъ въ это время выговаривалъ съ ужасомъ и угрозой:
Охъ, горе, горе, горе мнѣ великое!..
И опять отчаянный, жалобный вопль:
Ты прости, прости, другъ мой,
Ангелъ ты хранитель мой...
Я не чтилъ отца и мать,