Учитель нащупалъ въ потемкахъ сухенькую фигурку, положилъ руки ей на плечи и притиснулъ къ стѣнѣ.
-- Батюшка!-- заговорилъ онъ серьезно, силясь разгля дѣть сердитое старческое лицо.-- Не дикіе звѣри, а дѣти малыя!.. Что же ихъ, такъ и оставить! Про Христа не вспомните, кого онъ училъ? Умныхъ и ученыхъ, что ли? Да такихъ же простыхъ и темныхъ, какъ и эти. И кто потомъ его слово по всей землѣ разнесъ? Опять же они, рыбаки, нищіе, плотники, женщины простыя! Ахъ, батя, если не мы, то кто же еще-то имъ слово правды скажетъ? Не Хряпинъ же и не Мокроусовъ... а?
-- Ну, и пропадайте, ну и пропадайте, коли такъ...
-- Ничего, папаша, и пропадемъ! Аще не умретъ не оживетъ.
Батюшка трепехнулся весь, точно его укололо, и задышалъ учителю прямо въ ухо:
-- Да вѣдь и я... вѣдь и я это понимаю... Думаешь, вы, что ли, одни? Я, можетъ, раньше васъ объ этомъ передумалъ... Коли старикъ, то ужъ и не чувствую ничего, такъ, что ли, по-вашему? Да вѣдь я, когда манифестъ-то читалъ,-- плакалъ, слезами обливался: Господи, услышалъ наши молитвы!.. А только не вѣрю! Не вѣрю -- и не вѣрю!.. Вотъ! И дѣлайте, какъ знаете, больше слова не скажу, вспомните потомъ стараго попа...
И, какъ большая, черная птица, трепыхая огромными крыльями, онъ пропалъ въ нѣмой пустотѣ улицы.
-----
Собраніе въ школѣ взволновало все Яругино. Разсказы о немъ передавались изъ избы въ избу, и тѣ, которые случайно не попали туда, и тѣ, которые были, да плохо разслышали, или остались за стѣнами школы, теперь во что бы то ни стало добивались повторенія "всенародной сходки", какъ уже окрестили въ селѣ школьное собраніе. Больше всѣхъ шумѣлъ писарь Болванычъ. Онъ уже давно изъ свирѣпаго патріота превратился въ свирѣпаго бунтаря, а послѣ манифеста совсѣмъ одурѣлъ. Напустилъ на себя необыкновенную мрачность, старшинѣ и волостному писарю дерзилъ и начиналъ иногда говорить такія страшныя слова, что если бы не смутныя времена и не общая растерянность, давно бы Болванычу за рѣшеткой сидѣть. Но то, что самъ сердитый батюшка во всеуслышаніе прочелъ въ церкви съ амвона, точно открыло какую-то, наглухо замкнутую прежде дверь, и за этой дверью уже никакія слова не казались страшными. И какъ раньше Болванычъ съ вытаращенными глазами носился по селу и сообщалъ о русскихъ побѣдахъ и пораженіяхъ, такъ теперь останавливалъ каждаго встрѣчнаго и поперечнаго, таинственно супилъ брови и не совсѣмъ связно разсказывалъ про коституцію и революцію, про какихъ-то возставшихъ студентовъ, которые съ пушками идутъ на помощь мужикамъ, и про то, что старое правительство уже отмѣнено, а на его мѣсто посажено новое, отъ котораго по всей Россіи скоро будутъ даны "Знаки"...
Мужики хотя плохо вѣрили Болванычу, но прислушивались съ любопытствомъ: