(ОЧЕРКЪ.)
Карпъ Ивановъ, или попросту, какъ называли его однодеревенцы, Карпуха, былъ крестьянинъ-собственникъ села Матюхина и, какъ таковой, имѣлъ въ Матюхинѣ надѣлъ "по положенію", избу, готовую развалиться, а при избѣ двѣ лошади, корову и нѣсколько паръ паршивыхъ овецъ. Въ этомъ несложномъ "хозяйствѣ" заключалось все богатство Карпухи, и чтобъ оно не разрушалось, чтобъ изба не свалилась окончательно на бокъ, чтобы скотина не дохла, а хлѣбъ по возможности не переводился, нужно было неустанно и неусыпно, изо всѣхъ силъ, работать. И Карпуха работалъ... Весной онъ подымался раньше всѣхъ и раньше всѣхъ выѣзжалъ въ поле; лѣтомъ не успѣвалъ путемъ выспаться и поѣсть, а въ глухую осеннюю пору,-- пору молотьбы, взноса податей, "укціона" и порокъ,-- въ Карпухиномъ овинѣ позже всѣхъ свѣтился огонекъ и въ амбарушкѣ, не переставая, стучали цѣпы. Отдышки не было, да Карпуха и привыкъ уже жить безъ отдышки,-- до того привыкъ, что ежели ему случалось вдругъ на часъ очутиться безъ работы, онъ начиналъ тосковать и, взявъ въ руки топоръ, отправлялся подъ застрѣху постукать имъ хоть "такъ", безъ нужды, чтобы только отвести душу. Труды его не всегда увѣнчивались успѣхомъ, усилія его не всегда вознаграждались,-- не рѣдко бывало и такъ, что изъ всѣхъ этихъ надрываній, массы почти воловьяго труда, мучительныхъ напряженій мускуловъ и мозга не выходило ничего, кромѣ заколдованнаго "клина"; но Карпуха и при этомъ не смущался, продолжая терпѣливо гнуть хребетъ и не допуская мысли о безцѣльности своего труда. И въ то время, какъ у другихъ по временамъ опускались руки, когда другіе готовы были наплевать на все, Карпъ Ивановъ ни разу ни въ чемъ не усомнился, ни разу не жаловался и не проклиналъ. Онъ былъ твердо убѣжденъ, что "такъ надо", что мужику "такъ ужь отъ Бога положено", и разъ, "съизмладости", усвоивъ себѣ это убѣжденіе, Карпъ больше его не провѣрялъ и по поводу его у него не возникало никакихъ сомнѣній. Думать ему было некогда; онъ вѣрилъ и былъ спокоенъ. И всѣ невзгоды, всѣ мужицкія неудачи, какъ о каменную стѣну, разбивались объ эту его непоколебимую увѣренность въ необходимости работать и терпѣть...
Откуда же проистекла эта увѣренность, которая помогала Карпу Иванову безъ ропота и жалобъ выносить на своихъ плечахъ всѣ тяготы и обязанности крестьянской жизни? И что лежало въ основѣ этой твердыни?
Дѣло въ томъ, что самою главной и характеристичною чертой Карпа Иванова была глубокая, страстная "приверженность" къ землѣ, унаслѣдованная имъ отъ цѣлаго поколѣнія пахарей и воспитанная затѣмъ множествомъ мелкихъ, но неизгладимыхъ впечатлѣній дѣтства. Карпъ Ивановъ любилъ землю,-- любилъ ее не только какъ источникъ существованія, но какъ что-то болѣе высшее и безконечно-святое. Разумѣется, англійскій фермеръ, нѣмецкій бауеръ, американскій скваттеръ тоже любятъ землю, но у нихъ эта любовь какъ-то всегда соразмѣряется степенью полезности, приносимой землею въ данную минуту, т. е. выгодами, изъ нея извлекаемыми, у Карпа же Иванова было не то. И хотя интересы брюха у него были тѣсно связаны съ землею, но, принимая во вниманіе, какъ и чѣмъ питался Карпуха круглый годъ и при этомъ все-таки съ непостижимымъ упорствомъ держался за землю, нельзя не признать, что въ приверженности его къ землѣ, помимо матеріальныхъ выгодъ, заключалось нѣчто болѣе безкорыстное, идеальное... Еще ребенкомъ Карпъ называлъ ее "матушкой" и "кормилицей", еще ребенкомъ привыкъ чтить ее и покланяться ей, какъ святынѣ. Самыя раннія воспоминанія дѣтства, самыя ничтожныя обстоятельства его жизни были у него непремѣнно связаны съ землей.
-- Эй, Карпушка!-- кричалъ ему разъ старый дѣдъ, увидѣвъ, какъ онъ шибалъ комками въ грачатъ, летавшихъ надъ полемъ.-- Ты что это землю-то паскудишь, алырникъ эдакой, а? Вотъ я тебя пойду... Вѣдь, чай, она, земля-то матушка, Божья!...
А то разъ была засуха. Двѣ недѣли подъ рядъ солнце палило какъ огонь и съ безоблачнаго, словно раскаленнаго, неба не выпало ни одной росинки дождя. Поле кругомъ было выжжено, земля потрескалась, трава пожелтѣла и приникла къ ея горячей, почернѣвшей поверхности... Служили молебенъ, и попы съ хоругвями и образами, во главѣ молящейся толпы народа, обходили нивы, кропя ихъ святою водой.
-- Поклонись, родимый, землицѣ!-- шепчетъ Карпухѣ мать, становясь съ нимъ на колѣни.-- Поклонись, дитятко, пониже, чтобы хлѣбушка дала, чтобы здоровьица прибавилось!...
Карпуха близко приникаетъ къ землѣ, и чудится ему, что она -- живая, что тяжко дышетъ ея грудь и что съ любовью и лаской она принимаетъ его поклоны...
Однажды въ половодье Карпушка простудился и слегъ. Водили его въ баню, давали ему пить воду съ уголька, надѣвали на шею змѣиную кожу,-- не помогало. Тогда бабка Акулина достала горсточку землицы, благословясь размѣшала ее въ святой водѣ и дала внуку выпить. Болѣзнь какъ рукой сняло, и черезъ недѣлю Карпуха уже какъ ни въ чемъ ни бывало прыгалъ по лужкамъ и проталинкамъ, по которымъ весна щедро разсыпала голубыя звѣздочки подснѣжниковъ и золотыя шапочки махровыхъ одуванчиковъ. И кажется опять ему, что это земля улыбается ему и радуется вмѣстѣ съ нимъ на ликующую весну и жизнь.
И много, много кое-чего помнитъ еще Карпуха,-- множество картинъ, образовъ, словъ,-- и все это оставляло неизгладимый слѣдъ въ душѣ ребенка, изъ всего этого мало-по-малу складывалось его будущее міросозерцаніе, вырабатывалась та несокрушимая вѣра въ свое мужицкое призваніе, которая впослѣдствіи помогла Карпу терпѣть и работать.