-- Пропадемъ мы безъ землицы!-- слышитъ Карпуха на улицѣ, въ избѣ, на сходкѣ.-- Безъ землицы намъ чистый раззоръ!... Ложись да помирай, только и останется...
-- Мужику безъ земли невозможно,-- слышитъ онъ еще.-- И земля-кормилица безъ мужика соромъ заростетъ. Вся сила наша -- въ землицѣ...
И вотъ Карпуха уже выросъ и сталъ самъ настоящимъ, "заправскимъ" мужикомъ и хозяиномъ; у него у самого теперь съ полдюжины ребятъ, а между тѣмъ онъ все такъ же по-дѣтски чтитъ землю и до сихъ поръ, по своей привычкѣ мыслить образами, представляетъ ее себѣ какъ нѣчто одушевленное и всемогущее. И по-прежнему она для него "матушка", "кормилица", а онъ -- ея почтительный сынъ, котораго она захочетъ -- наградитъ, а не захочетъ -- заставитъ валяться въ грязи и превратитъ въ прахъ.
Вотъ подошла весна-врасна... Зажурчали съ горъ ручьи, забушевала полая вода, степь почернѣла, а по курганамъ кое-гдѣ нѣтъ-нѣтъ -- да и выступала зеленая травка. Карпъ Ивановъ выѣзжаетъ на пахоту. Кругомъ тихо. Зеленя яркимъ ковромъ стелятся по нивамъ; высоко-высоко въ небѣ звенятъ и перекликаются жаворонки. И всюду надъ лугами, полями и буераками подымается теплый, душистый паръ, и чудится Карпу, что это земля дышетъ своей огромною грудью, что это ея могучій вздохъ проносится надъ полемъ, сливаясь съ серебристымъ пѣніемъ жаворонка и отдаленнымъ шумомъ рѣки, прорвавшей плотину.
"Отходитъ, родимая!" -- думаетъ Кернъ и, благоговѣйно осѣнивъ себя большимъ крестомъ, начинаетъ глубоко забирать сохою еще влажную почву.
Зимой, когда земля на полъаршина окутывалась пушистыми снѣгами, Карпъ, лежа на печи, думалъ: "то-то отдыхаетъ теперь, кормилица! Вольготно, чай, подъ снѣжкомъ-то, тепло!" И ему самому при этой мысли становилось еще теплѣе на печи, и еще слаще дремалось подъ вой вѣтра въ трубѣ и жужжанье Устюхиной пряхи.
За то, если зима стояла лютая, морозная и безснѣжная, а земля, скованная холодами, лежала голая и твердая, какъ желѣзо,-- мученьямъ Карпа не было конца. На печи ему не лежалось, хлѣбъ не шелъ въ горло. Онъ охалъ, вздыхалъ, постоянно выходилъ на улицу и подолгу глядѣлъ на небо, не бѣлѣетъ ли гдѣ снѣговая тучка. И до того онъ проникался муками страдающей отъ мороза земли, что ему самому становилось больно и на пылающей печи его пробирала дрожь.
Однимъ словомъ, для Карпа Иванова земля была все. Ему было понятно и до безконечности дорого все, что касалось земли, что такъ или иначе было связано съ нею. Вся его жизнь, во всѣхъ ея проявленіяхъ, со всѣми ея обычаями и потребностями, какъ бы срослась съ землею. Въ его пѣсняхъ непремѣнно упоминалась "мать-сыра земля". Даже религію онъ старался пріурочить къ землѣ и такимъ образомъ создалъ свою, мужицкую, со множествомъ лошадиныхъ, пчелиныхъ, лѣсныхъ, луговыхъ и тому подобныхъ угодниковъ...
Въ виду такой приверженности своей въ землѣ и опираясь на тенденціозное убѣжденіе, что мужикъ ни въ какомъ разѣ не можетъ быть безъ земли, а земля безъ мужика, Карпъ Ивановъ никакихъ постороннихъ элементовъ въ жизнь свою не допускалъ и знать не хотѣлъ. Крѣпко сидѣлъ онъ на своемъ надѣлѣ, твердо зналъ общественные луга, выгоны, лѣсъ,-- отлично, до тонкости изучилъ, гдѣ чья межа проходитъ, какой у кого значокъ, сколько у кого скотины кормится на выгонѣ,-- а тамъ, помимо всего этого, ему хоть трава не расти. Все, что прямо или косвенно не имѣло связи съ его интересами пахаря и земледѣльца, существовало не для него и встрѣчало съ его стороны самое убійственное равнодушіе, которое многіе привыкли объяснять его тупостью и апатіей. Но это было далеко не такъ.
Выше было сказано, что Карпъ Ивановъ неуклонно исполнялъ всѣ свои крестьянскія обязанности, т. е. не только пахалъ, сѣялъ и собиралъ въ житницы, но еще и подати по силѣ-возможности вносилъ исправно, вѣрой и правдой служилъ "обществу", на сходкахъ присутствовалъ и "не зѣвалъ" зря, но, когда требовалось, ставилъ на мірскихъ приговорахъ свои неуклюжіе кресты. Такимъ образомъ Карпъ былъ не только пахаремъ, но еще и "мірскимъ человѣкомъ". Но и въ этой сферѣ "служенія обществу" у него все было строго разграничено сообразно его понятіямъ о призваніи истиннаго крестьянина. И здѣсь на первомъ планѣ являлась "земля", и здѣсь его задѣвало за живое только то, что касалось непосредственно земли. Такъ, напримѣръ, на сходкѣ, гдѣ рѣшался какой-нибудь земельный вопросъ Матюхинской общины по разверсткѣ общественныхъ угодій, или опредѣлялась какая-нибудь спорная межа,-- обыкновенно молчаливый Карпъ выступалъ впередъ и являлся самымъ ярымъ дѣятелемъ и ораторомъ. Изъ-за ничтожнаго клочка земли, изъ-за бугра, или кургана, на которомъ и трава не растетъ, онъ подымалъ цѣлую бурю; онъ, не пивши, не ѣвши, готовъ былъ цѣлый день напролетъ орать у волостной избы и успокоивался только тогда, когда ему удавалось отстоять хоть пядь общественной земли. Однажды случилась такая оказія: передѣляли поемные луга, которыми матюхинцы и ихъ сосѣди, кершинцы, владѣли сообща. На передѣлѣ кершинцы провели свою межу на вершокъ далѣе, чѣмъ слѣдовало, и вотъ тутъ-то разыгрались Карпухины страсти. Онъ поднялъ цѣлый бунтъ; онъ выходилъ изъ себя, доказывая всю несправедливость такого состороны кершинцевъ поступка, и зашелъ въ своихъ доказательствахъ такъ далеко, что саданулъ керишинскаго старосту въ бокъ, а старшинѣ чуть не вцѣпился въ бороду. И хотя послѣ этого Карпъ Ивановъ отсидѣлъ недѣлю въ холодной, но луга все-таки передѣлили снова, и Карпухина правда была возстановлена.