-- Найдемъ!-- продолжалъ Кузьма.-- Хлѣбъ за брюхомъ не ходитъ... Тотъ же Трифонъ говорилъ, что онъ намъ за пятьсотъ хоть сейчасъ рендатора предоставитъ.
-- Жди, когда предоставитъ! Языкомъ-то болтать легко...
-- Дѣло ваше, а мнѣ все едино. Я, къ слову пришлось, и сказалъ. Только, ребята, думается, лучше обождать, чѣмъ такія деньги зря бросать. Онъ, Онуфричъ-то, радъ,-- онъ у насъ разъѣлся. А пятьсотъ рублей бросать не приходится: пятьсотъ рублей -- деньги!
-- А то какже не деньги?-- подхватилъ вдругъ Карпъ, явившійся откуда-то изъ-за печки, гдѣ онъ, въ ожиданіи выпивки, клевалъ до сего времени носомъ.-- Пятьсотъ рублей-то?... Да какже?... Мы вонъ который годъ безъ луговъ сидимъ... У насъ земли снять не на что... Да ежели намъ пятьсотъ рублей...
-- Да ты что смутьянишь-то, бездомовникъ ты эдакій!-- отчаянно вскрикнулъ было Онуфричъ, наступая на Кузьму, но ему не дали договорить. Въ волостномъ поднялся такой шумъ и содомъ, что ничего уже разобрать было нельзя.
-- Что говорить, дешевенько за сотенную-то... Нешто мы не видимъ?... По знакомству сдавали... Теперича никакъ невозможно!-- слышались голоса.
Послали даже за Трифономъ. Однако къ концу дня дѣло уладилось: обѣ стороны помирились на 270 рубляхъ, и позеленѣвшій отъ бѣшенства Онуфричъ дрожащими руками принялся отсчитывать засаленныя бумажки. Такому удачному исходу дѣла не мало помогла выпивка, которую выговорили-таки себѣ матюхинцы, и среди всеобщаго ликованья недовольны были только двое: Онуфричъ, терзавшійся мыслью о лишнихъ рубляхъ, переплаченныхъ имъ за аренду, да Кузьма.
Разсѣянно и не глядя себѣ подъ ноги шелъ онъ домой. Все его одушевленіе исчезло, и онъ даже позабылъ думать о томъ, что такъ волновало его нѣсколько минутъ тому назадъ. Одна ѣдкая горечь осталась у него въ душѣ и такъ же, по-старому, саднило его сердце, такъ же мучило его желаніе уйти вонъ изъ этой деревни,-- уйти какъ можно скорѣе и дальше...
Зачѣмъ ходилъ онъ въ "міръ", на сходку?...-- Онъ почувствовалъ себя неправымъ предъ этимъ міромъ и хотѣлъ съ нимъ примириться. Но принялъ ли его міръ? Простилъ ли онъ его?-- Нѣтъ. Да и Кузьма убѣдился, что ему не въ чемъ винить себя предъ міромъ. Онъ нашелъ, что въ міру дѣлать ему нечего. И остается опять-таки -- или уйти, или же жить одному, по-прежнему тая отъ всѣхъ свои завѣтныя мечты и планы... Но жить такъ, какъ жилъ онъ до сихъ поръ, ему уже не въ мочь...
-- Эй, эй... Кузьма! Стой-ка, парень, остановись маненько!-- окликнулъ его кто-то сзади.