-- Какъ такъ задаромъ?-- спросилъ, наконецъ, одинъ изъ стариковъ, обращаясь къ тому углу, со стороны котораго явился протестующій голосъ.
И всѣ присутствующіе тоже обернулись туда.
-- Да такъ и задаромъ!-- продолжалъ тотъ.-- Нешто нашъ кабакъ за сотенную сдать можно? Эхъ, вы! Вонъ Трифонъ свою хибарку и то за четыре ста отдалъ, а нашему, теперича, и цѣны нѣту. А вы за сотенную... Н-народецъ!-- и говорившій протиснулся впередъ.
Ко всеобщему удивленію, говорившимъ этимъ оказался цыганъ-Кузьма, обыкновенно никогда не разѣвавшій рта на сходкахъ и въ мірскимъ дѣламъ относившійся всегда болѣе чѣмъ равнодушно. Поэтому къ заявленію его отнеслись недовѣрчиво и въ толпѣ послышались даже насмѣшки.
-- Ай-да Кузя-цыганъ! Неужто за четыреста?
Но Кузьма не смущался и непоколебимо стоялъ предъ толпой.
-- А то нешто врать стану? Мнѣ за вранье не заплатятъ. Спросите Трифона-то,-- здѣсь онъ. А ужь ежели ему четыреста дали, то за нашъ во всякомъ разѣ пяти сотенныхъ мало. Разѣвайте рты-то больше!...
Настроеніе публики мгновенно измѣнилось. Насмѣшки смолкли, на Кузьму смотрѣли, Кузьму слушали. Кабатчикъ почувствовалъ, что дѣло требуетъ немедленнаго вмѣшательства съ его стороны, и, весь покрывшись красными пятнами, обратился къ Кузьмѣ:
-- Ахъ, ты, болванъ эдакій!-- звонкимъ, крикливымъ голосомъ заговорилъ онъ.-- Кто тебѣ пятьсотъ дастъ, а? Чего ты смутьянишь? Туда же... Прямо говорить -- цыганская душа, больше ничего, право!
-- Это вѣрно!-- подержали его изъ толпы.-- Пятьсотъ не дадутъ. Трифонъ подъ случай подошелъ, оттого... А намъ гдѣ его теперича, этотъ случйй-то, найти?