-- Что это за мужикъ!-- говорилъ онъ.-- Ни онъ тебѣ чтобъ у земли, ни міру отъ него польза какая... Того и жди, что нагадитъ. Выселить его отъ насъ -- и шабашъ.
Но такъ какъ подъ Кузьму подкопаться было трудно, то предложеніе Карпа о его выселеніи изъ общества не прошло и Кузьма по-прежнему продолжалъ жить въ своей хатѣ и безпокоить умы смирныхъ обывателей. Въ самомъ дѣлѣ, хоть и подозрительный былъ мужикъ, но поступковъ за нимъ, кромѣ лѣни и недоимки, не водилось. Лошадей не кралъ, въ кабакахъ не буянилъ, подъ розги ложился безпрекословно... А тутъ еще вскорѣ случилось одно обстоятельство, которое представило Кузьму нѣсколько въ другомъ свѣтѣ и заставило Карпа взглянуть, на своего сосѣда другими глазами.
Осенью, такъ приблизительно въ первыхъ числахъ октября, въ волостномъ собралась сходка. Срокъ контракта, заключеннаго съ кабатчикомъ, истекъ и нужно было рѣшить, кому теперь сдать кабакъ. Впрочемъ, народъ собрался больше для очистки совѣсти, да еще, пожалуй, въ надеждѣ на угощеніе, потому что ему уже заранѣе извѣстно было, что кабакъ останется за прежнимъ арендаторомъ. Человѣкъ былъ знакомый, кабакъ снималъ подъ рядъ восемь лѣтъ, на угощеніе не скупился,-- чего же еще толковать? Поэтому въ собравшейся публикѣ царило особенное благодушіе, и не слышно было ни обычной ругани, ни шумныхъ дебатовъ. Говорили больше о дѣлахъ домашнихъ, объ умолотѣ и цѣнахъ на хлѣбъ; покуривали махорку и съ единодушнымъ нетерпѣніемъ ожидали той минуты, когда все надлежащимъ образомъ будетъ оформлено и правленскій сторожъ побѣжитъ въ кабакъ съ ведерною бутылью подъ мышкой.
-- Что-жь, ребята: Онуфричъ, что-ль, а?...-- слышалось въ толпѣ между другими разговорами.
-- Онуфричъ, такъ Онуфричъ... Мы согласны. Пущай опять за нимъ кабакъ остается.
-- А коли Онуфричъ, такъ чего же дѣло-то тянуть по-пустому? Пущай приговоръ пишутъ, да руки отбираютъ.
-- Знамо дѣло, тянуть нечего. Поскорѣе-то лучше,-- доколѣ здѣсь сидѣть.
Явился волостной писарь и началъ отбирать "руки". Народъ оживился и загалдѣлъ; надлежащее распоряженіе касательно ведерной бутыли было уже сдѣлано, оставалось только приложить печати и приступить въ могарычамъ, какъ вдругъ откуда-то изъ угла послышался рѣзкій, насмѣшливый голосъ:
-- Что это вы, братцы, ошалѣли, что-ль? Вѣдь вы кабакъ-то почитай задаромъ отдаете, а? Нешто эдакъ можно?...
Этотъ неожиданный протестъ смутилъ всѣхъ и народъ на минуту смолкъ. Произошло нѣкоторое движеніе; кабатчикъ-арендаторъ и его пріятель-писарь изобразили на своихъ лицахъ неудовольствіе.