Но въ избѣ все было тихо и спокойно. Облѣзлая кошка такъ же невозмутимо грѣлась на солнышкѣ у заваленки, такъ же ворковали голуби, роясь въ растрепанной соломѣ на крышѣ, больная овца съ жалкими, гноящимися глазами блеяла на задворкахъ. Даже жена Кузьмы, Анна, блѣдная, болѣзненная женщина, такъ же, какъ и всегда, отправлялась каждое утро по воду, съ усиліемъ таща на одномъ плечѣ коромысло, а на другомъ годовалаго мальчугана въ то время, какъ за нею, уцѣпясь ручонками за ея платье, бѣжали еще двое, постарше.
-- Чтой-то твоего-то не видать?-- пробовали ее спрашивать сосѣди.-- Ай ушелъ куда?
-- Охъ, не знаю, родимые, не знаю!-- отвѣчала Анна со стономъ.-- И куда его, непутеваго, унесло,-- не знаю! Оставилъ, злодѣй, одну съ ребятами,-- управляйся, какъ знаешь. Моченьки моей нѣту, силушки не хватаетъ.
-- Може на заработки?-- продолжали допытываться матюхинцы, подозрѣвая въ подвохѣ даже и эту хилую, заморенную голодомъ и работой, бабу.
-- Кто е знаетъ, касатики, не вѣдаю ничего! Ушелъ, идолъ, не сказамшись -- головушка ты моя горькая!-- покинулъ съ малыми дѣтьми...
Такъ ничего отъ нея и не добились.
Но Кузьма вернулся. И еще крѣпче замкнулся въ себѣ, еще ядовитѣе улыбался онъ, глядя на свое разоренное хозяйство и на своихъ тружениковъ-сосѣдей.
Вотъ этотъ-то самый человѣкъ и смутилъ впервые чистую душу и невозмутимое спокойствіе Карпа Иванова.
-----
Какъ и всѣ матюхинскіе обыватели, Карпъ недолюбливалъ своего сосѣда. Вмѣстѣ съ другими, онъ величалъ его и "цыганскою душой", и "дурашнымъ" мужикомъ, вмѣстѣ съ другими считалъ его способнымъ на всякую пакость и косо поглядывалъ на него, когда имъ случалось встрѣчаться. Иногда не прочь былъ поглумиться надъ нимъ, надъ его лѣнью и неряшествомъ, а когда разъ на сходкѣ возникъ вопросъ объ исключеніи изъ "обчества" нѣкоторыхъ подозрительныхъ личностей, Карпъ первый упомянулъ имя Кузьмы.