Всегда молчаливый, всегда углубленный въ самого себя, Кузьма дѣйствительно казался чужимъ среди своихъ простодушныхъ, недалекихъ шабровъ, хлопотливыхъ, ежеминутно помышляющихъ объ одномъ, какъ бы съ голоду не умереть, и ни о чемъ больше не мечтающихъ. Если подати уплачены, а хлѣба хватитъ до нови, и если на печи тепло, а скотинка сыта и здорова, то больше мужику ничего и не надо. Онъ веселъ и доволенъ. А Кузьмѣ этого было мало: ему понадобились еще какіе-то "настоящіе" люди, и вотъ почему онъ, словно сокровище, глубоко таилъ въ себѣ свои завѣтныя думы, вотъ почему родная деревня чуждалась его, а онъ, въ свою очередь, чуждался ея.
"Все молчитъ, все молчитъ, а что думаетъ -- кто-е знатъ?" -- говорили о немъ въ селѣ и еще подозрительнѣе начинали на него поглядывать.
А между тѣмъ дума была одна: и очень простая -- "уйти".
Въ этомъ намѣреніи "уйти" Кузьма еще болѣе утвердился послѣ первой порки за недоимку. Сначала, когда Кузьма только еще сѣлъ на свое собственное хозяйство, онъ старался справлять свои дѣла по-обыкновенному, по-мужицкому, и недоимки за нимъ не водилось; но чѣмъ сильнѣе стали одолѣвать его сумасбродныя мечты, чѣмъ больше росло въ немъ недовольство окружающею жизнью, тѣмъ небрежнѣе начиналъ онъ относиться къ своимъ обязанностямъ и, наконецъ, окончательно махнулъ на все рукой. Тогда послѣдовала первая порка. Но эта порка, вмѣсто того, чтобъ его образумить, еще болѣе убѣдила его въ томъ, что хотя онъ и "хозяинъ", но все-таки, главнымъ образомъ, долженъ работать не для себя, а для кого-то другого, притомъ совершенно ему неизвѣстнаго, и что этотъ другой во всякое время можетъ отобрать у него и избу, и землю, и скотину, пустивъ его самого скитаться по-міру. И это показалось ему еще страннѣе и нелѣпѣе, чѣмъ въ дѣтствѣ работа на чужую семью. Въ самомъ дѣлѣ, тѣ хоть и требовали отъ него воловьяго труда, но за то и одѣвали его, и обували, и кормили; тѣхъ онъ хоть и не любилъ, но видѣлъ воочію и зналъ, что онъ работаетъ именно для нихъ, а здѣсь?...
И Кузьмѣ стало смѣшно носить каждый годъ аккуратно пачку засаленныхъ ассигнацій въ волостное правленіе, а самому въ то же время сидѣть съ кучей ребятъ на мякинномъ хлѣбѣ,-- круглый годъ, какъ рыба объ ледъ, биться изъ-за этой самой засаленной пачки и каждую минуту ждать, что вотъ-вотъ у тебя сведутъ послѣднюю корову, разгромятъ избу, а самого выбросятъ на улицу помирать съ голоду...
"Нѣтъ, пущай носятъ другіе, а я больше не плательщикъ!-- рѣшилъ Кузьма.-- Съ чего я имъ надрываться это стану? Ни свѣту мнѣ отъ того, ни радости, нешто только кишки отобьешь... А имъ что?-- Имъ хоть жилы изъ себя вытяни, толкъ-то одинъ будетъ".
Такъ приблизительно разсуждалъ Кузьма и ближайшимъ результатомъ этихъ дикихъ разсужденій явилась вторая порка. А затѣмъ, дѣйствительно, у него продали съ аукціона корову и овецъ, оставивъ только одну старую кобылу, да и то только потому, что за нее давали всего полтинникъ. Опустѣлъ Кузькинъ дворъ, но самъ Кузьма, повидимому, нисколько не былъ пораженъ этимъ обстоятельствомъ. Онъ словно былъ подготовленъ къ нему, словно съ часу на часъ ждалъ этого.
Однако послѣ третьей порки не вытерпѣлъ. Задумчивѣе обыкновеннаго возвратился онъ изъ волостного и цѣлый день напролетъ просидѣлъ молча, уставившись глазами въ темный уголъ. А когда достаточно свечерѣло, онъ вышелъ со двора и неизвѣстно куда скрылся.
Пропадалъ онъ эдакъ съ недѣлю и это загадочное отсутствіе не только интересовало, но и не на шутку тревожило сосѣдей Кузьмы, такъ что особенно мнительные и пугливые вслухъ начали высказывать весьма серьезныя опасенія:
"Возьметъ, со зла, да и подпуститъ краснаго пѣтуха... Съ него, разбойника, станется!" -- говорили они и съ особенною тщательностью принимались наблюдать за Кузькиной избой.