Отчего все это происходило, отчего Кузьма это всѣхъ сторонился и не былъ похожъ, напримѣръ, на сосѣда своего -- Карпуху, никто изъ матюхинцевъ хорошенько не зналъ. А между тѣмъ отчужденіе Кузьмы отъ всего деревенскаго міра началось еще съ дѣтства, которое мало похоже было на дѣтство какого-нибудь хозяйственнаго матюхинца, хотя бы того же опять Карпухи. Дѣло въ томъ, что у Кузьмы никогда не было "родного гнѣзда". Еще малымъ, непомнящимъ, ребенкомъ остался онъ послѣ матери своей, безродной бобылки, и былъ пріемышемъ взятъ въ одну многосемейную крестьянскую семью. Здѣсь его поили, кормили, а главное хотѣли сдѣлать изъ него хорошаго работника, и потому не жалѣли колотушекъ и угрозъ -- прогнать со двора, для того, чтобы заставить его работать какъ можно больше. И Кузька сначала дѣйствительно работалъ. Но такъ какъ въ награду за свой трудъ онъ получалъ опять-таки брань и побои, то трудъ этотъ очень скоро ему опротивѣлъ. Въ его умѣ понятіе о трудѣ какъ бы слилось съ сопровождавшими его непріятностями, и онъ сталъ относиться къ труду иронически. То-есть, попросту, онъ сталъ отлынивать отъ работы и предпочяталъ болѣе лежать на брюхѣ, чѣмъ гнуть хребетъ и обливаться кровавымъ потомъ надъ тяжкой, но неблагодарною работой...
Вслѣдъ затѣмъ сама собою явилась у него потребность уединяться. Пошлютъ его бывало въ лѣсъ, хворосту набрать, а онъ зайдетъ куда-нибудь въ глушь, заляжетъ на мягкую траву, да и лежитъ тамъ себѣ, слѣдя за плывущими по небу облавами, или за какою-нибудь букашкою, роющейся въ землѣ. Пусть дома ищутъ его, бранятся и клянутъ непутеваго пріемыша,-- ему здѣсь хорошо и спокойно. Кругомъ тишина и просторъ, солнце свѣтитъ ярко и все живетъ, все копошится подъ его ласковыми лучами. Всему есть свое мѣсто. Лежитъ Кузька и разныя такія мысли лѣзутъ ему въ голову...
"Вотъ кабы птицей сдѣлаться,-- думаетъ онъ.-- Хорошо! Взялъ бы расправилъ крылушки, да и улетѣлъ бы въ лѣсъ на самое большое дерево. Ругаться некому, работать не надоть. Сиди-посиживай, да зернушки клюй..."
И онъ съ завистью слѣдилъ за красноносыми дятлами, серьезно долбившими дубовую вору, за бѣлогрудыми, сизо-розовыми витютнями, ворковавшими въ вершинѣ сѣдой ветлы, за хлопотливыми воробьями, наполнявшими весь лѣсъ своимъ назойливымъ чириканьемъ и пискомъ.
То же самое случалось съ нимъ и въ полѣ. Надо ему съ бороною по пашнѣ ѣхать, или возы съ снопами навивать, а онъ либо подъ телѣгой лежитъ, да пальцемъ въ землѣ ковыряетъ, либо гдѣ-нибудь въ овсахъ прячется, передразнивая перепеловъ и чибисовъ. Крѣпко доставалось за это Кузькѣ, но ни побои, ни попреки на него не дѣйствовали. Онъ дичалъ все болѣе и болѣе и все чаще убѣгалъ отъ чужой, постылой семьи въ глушь, въ лѣсъ, гдѣ никто не мѣшалъ его мечтамъ.
Но особенно Кузька любилъ въ ночное ѣздить. Тутъ и работы мудреной не требуется, и брани не слышно. Лежи себѣ подъ тулупомъ, да думай о чемъ хочешь, глядя, какъ въ глубокомъ темномъ небѣ мигаютъ звѣзды, да зарницы играютъ. И много передумалъ тутъ Кузька такого, что и въ голову совсѣмъ не приходитъ его товарищамъ-однолѣткамъ.
"И что я имъ дался?-- разсуждалъ онъ, бывало, вглядываясь въ ночную тьму, среди которой клубились сѣдые, холодные туманы.-- И чего я буду на нихъ работить?... Все равно, сколь ни работай, все ругаться будутъ. А захотятъ -- и прогонятъ. Чужіе вѣдь, не свои... Сами пироги будутъ ѣсть, а я по міру ходи... Какже, стану я имъ работать!"
"И отчего это за меня не заступится никто?-- думалъ онъ въ другой разъ послѣ здоровой трепки.-- Кабы мамушка жива была... Да и энта била. Злющіе всѣ... Вотъ кабы уйтить куда-нибудь далече, предалече... Чай, и добрые гдѣ-нибудь живутъ? Большой выросту -- уйду. На Аѳонъ уйду. Вонъ намедни дѣдушка Евграфъ сказывалъ про Аѳонъ-то: "хорошо, говоритъ, тамъ. Ѣды, говоритъ, вволю, монахи эти -- добрые-раздобрые". Кабы большой былъ, сейчасъ бы ушелъ..."
И Кузька до того увлекся своими мечтами, что ему на-яву начинаетъ мерещиться этотъ далекій, невѣдомый Аѳонъ, гдѣ и ѣды вволю, и не обижаютъ никого, и кругомъ вся такая красота и благолѣпіе. Тамъ и лѣса дремучіе, тамъ и церкви златоглавыя съ серебряными колоколами, тамъ и синее море, по пѣнистымъ волнамъ котораго, словно громадныя бѣлокрылыя птицы, носятся корабли... Тамъ жизнь... И у Кузьки даже духъ захватываетъ отъ страстнаго желанія какъ можно скорѣе уйти туда.
Однако онъ не ушелъ. Онъ выросъ и такъ же, какъ и Карпъ, сдѣлался матюхинскимъ собственникомъ и домохозяиномъ. Его женили, отвели ему надѣлъ и выдѣлили лѣсу на постройку. Теперь онъ уже не пріемышъ изъ милости въ чужой семьѣ; теперь онъ работникъ не на чужихъ, а на себя, отвѣчаетъ не за чужую собственность, а за свою. Но, несмотря на это, Кузьма какимъ былъ въ дѣтствѣ, такимъ и остался. Такъ же, какъ и прежде, работа у него валится изъ рукъ, такъ же онъ дѣлаетъ все спустя рукава, такъ же сторонится это всѣхъ и отъ всего, а на хозяйство свое, какъ прежде на чужое, смотрѣлъ какъ на нѣчто временное, непрочное, которое вотъ-вотъ у него отнимутъ и оставятъ его опять бездомнымъ сиротой. Міръ и мірскія дѣла его не интересуютъ, потому что и тамъ для него все чужое, и тамъ все тѣ же неурядицы и колотня, отъ которыхъ въ дѣтствѣ онъ бѣгалъ въ лѣсъ или въ овсы. Однимъ словомъ, и эта жизнь его не удовлетворяетъ, и по-прежнему душа его рвется куда-то -- на Аѳонъ ли, или еще въ другое какое мѣсто, но вообще туда, гдѣ, по его мнѣнію, живутъ какіе-то "настоящіе" люди, гдѣ можно найти "настоящее" счастье.