-- Гривны?-- протягиваетъ Карпъ съ самымъ невиннымъ видомъ.-- Куда же это я ее?-- Да нѣтъ,-- нѣту, здѣсь она. Потому мнѣ и некуда. Вѣрно!
Онъ шаритъ по карманамъ, заглянулъ даже въ голенище, за портянку,-- гривны нѣту. Въ продолженіе этихъ операцій Устинья не сводитъ съ него испытующаго взора, и Карпъ, наконецъ, не выдерживаетъ.
-- Э-э, да вотъ!-- восклицаетъ онъ, не глядя на жену и стараясь казаться непринужденнымъ.-- Я и забылъ, вѣдь вотъ она, гривна-то, гдѣ...
И онъ конфузливо вытягиваетъ изъ кармана съ десятокъ окаменѣлыхъ сусликовъ и краснаго пѣтуха въ сусальномъ золотѣ.
-- Ну, что ужь!-- оправдывается онъ въ отвѣтъ на укоры жены.-- Эка! Ну, гривна,-- ну, много ли это? Чай тоже махонькіе они, въ кои-то вѣки это имъ, пра-а-во!
Ребята, въ великому своему удовольствію, получали гостинцы и Устиньѣ ничего больше не оставалось сдѣлать, какъ замолчать. И вообще ей рѣдко приходилось ворчать и браниться, потому что Карпъ былъ человѣкъ мягкій, уступчивый, и они жили, что называется, душа въ душу, дружно помогая другъ другу нести возложенныя на нихъ судьбою тяготы.
Такимъ образомъ Карпухина жизнь и съ этой стороны не омрачалась ни единымъ облачкомъ,-- напротивъ, временами даже сдабривалась пѣтухами сусальнаго золота, шкаликомъ очищенной въ теплыя минуты и тому подобными крошечными радостями, преимущественно идиллическаго свойства. Но какъ на самомъ безоблачномъ небѣ могутъ появиться тучи и, обложивъ его кругомъ, разразиться грозою,-- такъ и въ Карпухину чистую душу стали вдругъ прокрадываться какія-то странныя сомнѣнія насчетъ своего мужицкаго положенія, мало-по-малу затемнявшія ясный горизонтъ его хотя сѣренькой, но по-своему счастливой жизни.
Рядомъ съ избой Карпа Иванова, плетень въ плетень, стояла изба одного матюхинскаго же крестьянина, Кузьмы Горѣлаго, и хотя она построена была по тому же плану и изъ того же матеріала, что и Карпухина, но отличалась при этомъ такими особенностями, что даже самый неопытный наблюдатель могъ сразу вывести безошибочное заключеніе о различіи характеровъ и привычекъ обоихъ домохозяевъ. У Карпухи все было хоть и бѣдно, но хозяйственно, прочно; дворъ выметенъ, въ хлѣвушкахъ настлана солома, пошатнувшійся плетень кое-гдѣ подпертъ колышками, а кое-гдѣ даже подплетенъ молодыми ивовыми прутьми. Видно было, что хозяинъ любитъ свое добро, дорожитъ имъ, что онъ всю душу свою кладетъ въ это добро, и не кое-какъ, а съ любовью, стараніемъ, на вѣкъ. У сосѣда было не то. Здѣсь все носило на себѣ печать запустѣнія и безпорядка. Дворъ былъ невычищенъ нѣсколько лѣтъ, такъ что въ нѣкоторыхъ мѣстахъ образовались цѣлыя топи нечистотъ, въ которыхъ съ непривычки легко было утонуть; навѣсы и плетни валились, хозяйственные снаряды были не убраны, а единственная скотина -- старая кобыла съ отвислымъ брюхомъ и тощая овца съ необыкновенно-жалкими, подслѣповатыми глазами -- бродила безъ призору, возбуждая уныніе. Все было сдѣлано кое-какъ, на скорую руку, словно хозяинъ каждую минуту собирался куда-то съѣзжать и при этомъ ужасно торопился. Точно такая же разладица шла у Кузьмы и въ его прочихъ дѣлахъ. Хлѣбъ у него всегда выходилъ раньше, чѣмъ у другихъ, урожай былъ хуже, податей онъ никогда не платилъ и за нимъ числилась громадная недоимка, вслѣдствіе чего онъ уже неоднократно былъ призываемъ къ отвѣту, т. е. или сидѣлъ въ холодной, или ложился подъ розги. Вообще по всему было видно, что мужикъ "зряшный". Въ селѣ его не любили и звали "цыганской душой", "безпокойнымъ мужикомъ", хотя Кузьма Горѣлый до сихъ поръ рѣшительно ничѣмъ не проявилъ своей "безпокойности", и такимъ образомъ справедливость прозвищъ этихъ оставалась недоказанной. Онъ даже на сходкахъ не галдѣлъ и не горячился, какъ иные прочіе, а напротивъ оставался всегда неизмѣнно равнодушнымъ ко всякимъ мірскимъ вопросамъ и дѣламъ, какой бы жгучій интересъ они ни представляли для мужицкаго сердца, и только вѣчно посмѣивался себѣ въ свою косматую бороду. Вотъ эта-то нѣсколько саркастическая усмѣшка и смущала особенно матюхинцевъ и заставляла ихъ почему-то сторониться и опасаться Кузьмы.
"И все-то онъ, песъ, ухмыляется, все ухмыляется!-- говорили о немъ нѣкоторые, особенно прозорливые, обыватели.-- Ужь не будетъ добра отъ этого парня, вотъ помяните мое слово! Ужь набѣдитъ онъ намъ чего-нибудь безпремѣнно..."
Однако Кузьма до сихъ поръ еще не оправдалъ этихъ пророчествъ и по-прежнему продолжалъ спустя рукава заниматься хозяйствомъ, не платить податей и язвительно улыбаться на сходкахъ, никого не трогая и не задѣвая. Тѣмъ не менѣе матюхинцы по-прежнему его избѣгали и даже увѣрены были, что онъ занимается конокрадствомъ. Этому предположенію много способствовало загадочное поведеніе Кузьмы и его таинственныя исчезновенія неизвѣстно куда по временамъ.