-- Ну, и остались безъ скотины! Къ слову пришлось, я и сказалъ.
Кузьма отходитъ, а Карпъ остается съ опущенными руками и съ какимъ-то невыразимо-тоскливымъ недоумѣніемъ на душѣ. На этотъ разъ даже и возразить было нечего.
"Къ чему это онъ про телку-то?-- думается ему.-- Неужто же, сохрани Господи... О, непутевый! Придетъ всегда -- едакъ-то сомуститъ тебя, ажь сердце захолонетъ..."
И Карпъ, чтобъ отогнать отъ себя мрачныя мысли, начинаетъ усердно бухать топоромъ по слегѣ. Но напрасно: работа не клеится, а смущенная мысль продолжаетъ работать въ томъ же направленіи.
Представляется ему терпѣливый труженикъ, Гордѣй... Какъ морилъ онъ себя на работѣ, какъ выбивался изъ силъ, стараясь поддержать свое хозяйство! И вотъ -- послѣдняя телка... Холодный потъ прошибаетъ Карпуху, сарай возбуждаетъ въ немъ отвращеніе, и онъ, бросивъ топоръ, уходитъ въ избу.
И такъ бывало послѣ каждаго разговора съ Кузьмой. Каждый разъ Кузьма находилъ, чѣмъ уязвить его и разстроить его на цѣлый день. Въ особенности Карпа раздражали эти недомолвки, недосказанныя словечки, намеки... Ничего не объясняя, они безпокоили мысль и оставляли въ душѣ странное чувство горечи, тревоги, непонятной тоски. Въ эти минуты Карпъ терялъ подъ ногами всякую почву, и ему даже начинало казаться, что вся его жизнь построена на пескѣ, что все это, во что онъ такъ глубоко вѣритъ и во что кладетъ всю жизнь свою, не нынче-завтра рушится и исчезнетъ, аки дымъ...
Но Карпу въ сущности некогда было задумываться надъ тревожными вопросами, возникавшими въ его головѣ подъ вліяніемъ разговоровъ съ Кузьмой, и всѣ его сомнѣнія очень скоро исчезали среди домашней суматохи и повседневныхъ заботъ. И это тѣмъ болѣе было понятно, что Кузьма, относясь отрицательно ко всѣмъ кореннымъ основамъ его жизни, въ то же время не давалъ ему никакихъ положительныхъ идеаловъ,-- что, осмѣивая деревенскую "суету-суетъ", онъ не указывалъ на сколько-нибудь возможный исходъ изъ нея. А Карпу этого было мало, и онъ былъ правъ, гоня отъ себя прочь безплодныя сомнѣнія, нарушавшія порядокъ его жизни. Жить, правда, плохо, но вѣдь надо же жить", а во что вѣритъ Кузьма, этого Карпъ не зналъ и потому довѣрять ему не могъ.
Иногда онъ пытался доказывать это Кузьмѣ.
-- Нѣтъ, это ты пустое, парень, болтаешь!-- говорилъ онъ.-- Вѣдь это ежели по-твоему понимать, намъ одно остается -- помирать, больше ничего.
-- И помрешь...-- утверждалъ Кузьма такъ равнодушно, словно дѣло шло не о такомъ важномъ предметѣ, какъ жизнь человѣческая, а просто о ничего не стоющемъ плевкѣ.