-- Легко говорить -- помрешь... А коли не хотца помирать-то?
На это Кузьма только усмѣхался и, не докончивъ бесѣды, уходилъ, оставляя пріятеля своего снова недоумѣвать и безпомощно разводить руками.
Временами Карпъ просто мучился отъ желанія заглянуть въ душу своего "сомустителя" и узнать, наконецъ, доподлинно, есть ли въ самомъ дѣлѣ у него какой-нибудь "Ханаанъ", или просто человѣкъ зря болтаетъ, потому что ему дѣлать нечего. Въ концѣ концовъ Карпъ приходилъ къ послѣднему убѣжденію и на время успокоивался.
Неожиданный случай помогъ Карпу познакомиться съ Ханааномъ Кузьмы и узнать то, во что вѣрилъ и на что надѣялся Кузьма.
У сосѣда, Серёги Романова, свели лошадь. Подобныя исторія случались очень часто въ Матюхинѣ, и матюхинцы должны были бы къ нимъ привыкнуть, но, несмотря на это, каждый разъ новый случай конокрадства производилъ въ селѣ переполохъ и давалъ пищу разнообразнымъ толкамъ на нѣсколько дней. Лошадь -- это необходимый членъ мужицкаго хозяйства и потому все, касающееся ея, представляетъ событіе въ каждой крестьянской семьѣ. О болѣзни, смерти или пропажѣ лошади говорятъ больше, чѣмъ о болѣзни и смерти кого-либо изъ семьи, исключая хозяина дома. Такъ было и въ этотъ разъ. Едва только разнеслась вѣсть о томъ, что у Серёги лошадь украли, какъ все село было уже на ногахъ и по-одиночкѣ перебывало на Серёгиномъ дворѣ, охая, проклиная и волнуясь. Самъ Серёга, дюжій мужикъ съ огромными, тяжелыми кулаками и сердитымъ заросшимъ лицомъ, избѣгавъ всѣ закоулки и потерявъ всякую надежду отыскать лошадь, ушелъ, наконецъ, въ кабакъ и тамъ, окруженный толпой односельчанъ, предавался горю до того, что заложилъ Онуфричу послѣдній зипунъ. Окружающіе ему сочувствовали, и съ каждою новой рюмкой разговоры становились шумнѣе и одушевленнѣе, съ каждымъ полштофомъ возбужденіе росло. Блокъ, на которомъ намотана была веревка съ привязаннымъ къ ней камнемъ, скрипѣлъ; дверь ежеминутно отворялась и затворялась, впуская все новыхъ и новыхъ посѣтителей; въ кабакѣ дѣлалось уже тѣсно. Спертый воздухъ, насыщенный винными парами, шибалъ въ носъ и дѣйствовалъ ошеломляющимъ образомъ на присутствующихъ. Серёга Романовъ сидѣлъ за столомъ и въ сотый разъ разсказывалъ собравшимся вокругъ него сосѣдямъ о своемъ несчастіи, прерывая свой подробный разсказъ то безсвязными ругательствами кому-то, то рыданіями и слезами, которыя онъ по временамъ принимался размазывать со лицу полой своего рванаго полушубка. Но вдругъ онъ оборвалъ свой разсказъ на полусловѣ и, оттолкнувъ отъ себя столъ, поднялся.
-- А все это Кузька-Горѣлый, чортъ его душу!...-- выговорилъ онъ, обводя глазами присутствующихъ.-- Все онъ, подлецъ... И, сейчасъ умереть, ежели я его...
-- Нешто ты знаешь?-- послышались голоса.
Шумъ и гвалтъ на минуту стихли въ кабакѣ, и вся толпа разомъ сдвинулась вокругъ Серёги.
-- А то не знаю, что ли?-- продолжалъ Серёга, злобно сверкая глазами.-- Своими глазами видѣлъ у него на задворкахъ подковы, а у Кузьки лошадь-то испоконъ вѣку не кована. Онъ, подлецъ, лошадь мою увелъ. Моя лошадь кованая, я ее, кормилицу, своими руками на Симеона къ Филькѣ ковать водилъ...
При воспоминаніи объ этомъ достопамятномъ событіи Серёга опять-было взревѣлъ и залился слезами. Но сейчасъ же опомнился и, сжавъ кулаки, свирѣпо потрясъ ими.