И этотъ тоже... И отъ этого онъ слышитѣ тѣ же рѣчи, проникнутыя безнадежнымъ отчаяніемъ, и этотъ толкуетъ объ одномъ, что въ деревнѣ жить нельзя...
Карпъ дико оглядѣлся по сторонамъ. "Господи, да что же это?"
На его глазахъ деревня разлагалась... Бѣгутъ изъ нея лучшіе люди деревни, старики, исконные пахари. Бросаютъ землю, бросаютъ все, что было имъ дорого, бѣгутъ... усталые отъ борьбы, озлобленные, потерявшіе вѣру... Ну, добро бы Кузьма,-- Кузьмѣ что?... Кузьма -- пустой человѣкъ. А вотъ Трофимъ, Гордѣйка, Ефимъ?... А братья Левашевы, промѣнявшіе раздолье родныхъ черноземныхъ полей на духоту и грохотъ паровыхъ фабрикъ Мамонтова и Ко?... А альшанцы, которые недавно почти всѣ покинули свое село и ушли куда-то на "вольныя земли", за Волгу, искать лучшей жизни?...
Карпъ не могъ работать. Онъ распрягъ недоумѣвавшую лошадь и, пустивъ ее, спутанную, на край пашни, легъ на землю. Кругомъ была тишина невозмутимая; легкія облачка плавно проносились по небу, бросая по полю прозрачныя тѣни. При дорогѣ стрекоталъ кузнечикъ. Но въ душѣ Карпа не было этой тишины, царствовавшей вокругъ него. Онъ былъ отуманенъ, мысли у него перепутались, въ виски стучало. Онъ ничего не могъ сообразить и, безсмысленно уставясь глазами въ землю. Все повторялъ: "Господи, да что же это?..." Все, что давно уже зрѣло и накипало у него въ душѣ и чему онъ не давалъ воли,-- все, изъ-за чего онъ мучился и страдалъ и въ чемъ страшился дать себѣ отчетъ,-- теперь съ безпощадною ясностью было доказано ему самою жизнью. А рядомъ съ этимъ роковымъ сознаніемъ, что въ деревнѣ жить "не вмоготу";, шли другія мысли, которыя, рисуя разные соблазнительные миражи иной, лучшей, жизни, еще болѣе растравляли рану...
Неужели и ему надо бѣжать?-- Нѣтъ, этому не бывать!... И Карпъ съ отчаяньемъ и въ то же время съ какою-то смутною надеждой, какъ бывало въ дѣтствѣ, прильнулъ лицомъ къ холодной, влажной землѣ, точно прося у нея помощи и защиты.
Но и земля не дала Карпу того, чего страстно ждалъ онъ отъ нея. Она оставалась холодною и безжизненною, словно истощенная голодомъ рать, и единственный отвѣтъ ея Карпу заключался въ нѣсколькихъ копрахъ сухой и тощей ржи. Въ это лѣто Карпъ не воротилъ даже и сѣмянъ.
Матюхинцамъ предстояла неизбѣжная голодуха. Самые исправные мужики не могли внести въ этомъ году податей; корм а скоро подобрались; скотина тощала. Къ Карпухѣ на дворъ заглянуло, наконецъ, то страшное, семейное горе, отъ котораго онъ такъ открещивался и котораго боялся пуще смерти,-- у него продали за недоимку корову и овецъ. Къ тому же зима наступила ранняя, безснѣжная, съ жгучими морозами и пронизывающими вѣтрами. "На Волгѣ ледъ коломъ сталъ; Волгу морозомъ коверкаетъ",-- говорили мужики, объясняя этимъ всѣ свои бѣды и несчастія. Руки у всѣхъ опускались; по временамъ даже просто жить не хотѣлось... Всѣ какъ-то отупѣли, впали въ апатію; у всѣхъ на умѣ было одно -- какъ бы спасти отъ погибели свои скудные животы, и въ то же время никто не могъ сообразить, какъ это сдѣлать...
Въ одно пасмурное зимнее утро въ Матюхинѣ собрался сходъ. Народъ кучками, безъ обычнаго шума и споровъ, медленно собирался въ крыльцу волостного правленія. Всѣ были какъ-то особенно молчаливы, совершенно подавленные тяжкимъ безвременьемъ, и стояли въ уныніи, потупивъ головы. Никто ничего не совѣтовалъ, не предлагалъ; у всѣхъ на лицѣ выражалась одна и та же тупая покорность своей судьбѣ и отчаянное во всему равнодушіе.
-- Ничего не подѣлаешь!-- слышалось въ толпѣ.-- Хлѣба до нови ни въ какомъ разѣ не хватитъ. Опять же сѣмянъ нѣту... Ежели бы надежа на урожай...
-- Какое... урожай!... Одно осталось -- помирать!