-- Почему наказанье?-- перебилъ его Карпъ.-- Нонѣ не прежнее время. Права тебѣ даны, землица какая ни-на-есть -- тоже; подати уплатилъ и -- живи. Опять же воля...
-- Воля-то оно воля, а все-таки во всякое время нашъ братъ подъ случаемъ ходитъ. Все случай. Теперича живи ты въ городѣ, либо гдѣ при мѣстѣ -- совсѣмъ другая статья. А здѣсь, я тебѣ скажу, какъ?... Запустилъ мало-мало податя, далъ маху на сѣменахъ, али на базарѣ цѣной тебя обошли -- вотъ и шабашъ! Наѣдетъ становой съ приставомъ, поведутъ послѣднюю кобылу цѣновать {Продавать съ аукціона.}, и -- пиши пропало, и иди въ батраки, продавайся, потому крѣпости въ тебѣ нѣту, податься некуда.
-- А земля?-- попытался возразить Карпъ.
Каждое слово старика словно обухомъ ударяло его, каждое слово бросало его то въ жаръ, то въ холодъ, тѣмъ болѣе, что все это, о чемъ говорилъ старикъ, служило какъ бы подтвержденіемъ его сомнѣній, продолженіемъ его собственныхъ мыслей.
-- Что земля!-- отвѣчалъ сосѣдъ, выколачивая объ лапоть свою трубку.-- Связа одна. Я на ней, на кормилицѣ, двадцатый годъ сижу, а спроси меня: что я высидѣлъ?-- Ничего... Потому, опять скажу, крѣпости въ насъ нѣту, поддержки мало. То-есть куда ни кинь -- все клинъ нашему брату... Нѣтъ, братъ, будетъ хребтину гнуть! Хочу и я, счастья попытать,-- махну на чугунку.
Карпъ не слушалъ болѣе. Онъ торопливо схватился за соху, крикнулъ на лошадь и зашагалъ по взрытой полосѣ, сокрушая дорогой сухіе стебли колючаго терновника и полыни.
-- Эй, ты что же?...-- крикнулъ было ему сосѣдъ.
-- Н-но-но!-- окликнулся Карпъ уже съ другой межи.
Сосѣдъ съ изумленіемъ посмотрѣлъ ему вслѣдъ и, спрятавъ въ карманъ кисетъ, лѣниво зашагалъ къ своей сохѣ.
Между тѣмъ Карпъ, пройдя съ сохой отъ столба до столба, остановился. Холодный потъ выступилъ у него на лбу, руки тряслись, голова кружилась. Онъ былъ совсѣмъ ошеломленъ, раздавленъ, уничтоженъ; въ душѣ у него происходило что-то непонятное, но очевидно роковое.