День былъ жаркій. П а рило. Карпъ на своей полосѣ энергично сражался съ полынью, и даже сначала пѣсню тянулъ, но потомъ его ударило въ потъ и руки сами собой опустились. Лошадь, словно сочувствуя, тоже остановилась, вздрагивая напряженными до боли мускулами и уныло прядая ушами.
-- Что, братъ, земля?-- отозвался Карпу сосѣдъ съ смежной полосы, располагаясь на землѣ покурить.
-- И не говори!-- какъ-то тоскливо протянулъ Карпъ.-- Такая, Богъ съ ней, кормилица -- бя-да!
Сосѣдъ подошелъ ближе, легъ жохомъ и, попыхивая махоркой, продолжалъ:
-- Это вѣрно,-- ничего съ ей, то-есть, не подѣлаешь. И ежели теперича прямо говорить, совсѣмъ паскудное житье стало въ деревнѣ: ни тебѣ чтобъ отдыху, ни тебѣ пользы. Бьешься, бьёшься, а изъ-за чего?... И-и, Боже ты мой!...
-- Куда же дѣнешься-то?...-- неопредѣленно выговорилъ Карпъ.
-- Да ужь куда ни-то, а надоть приспособиться. Неужь только и свѣту въ окнѣ, что деревня? Да Господи!... Вонъ Кузьма-то...
Карпъ вдругъ вспылилъ, словно задѣтый за живое.
-- Что Кузьма?!-- волнуясь заговорилъ онъ.-- Кузьма -- пустой человѣкъ, больше ничего...
-- Пустой -- это вѣрно,-- спокойно согласился сосѣдъ.-- А вотъ нашелъ же... Такъ и прочіе, до кого ни довелись. Вонъ, Гордѣйка-то -- ужь, кажется, мужикъ степенный, не Кузьмѣ чета, а вѣдь тоже въ "козаки" уходить хочетъ. Трофимъ опять... Энтотъ ужь давно въ походъ ушелъ, къ торговлѣ. Анадысь Ефима и видѣлъ, такъ онъ ужь и участокъ свой запродавъ. "Уйду!-- говоритъ.-- Потому, по настоящему времени, въ деревнѣ жить -- наказанье одно..."