Въ этотъ вечеръ Устинья не мало удивлялась, что за притча такая приключилась съ ея супругомъ: ходитъ словно въ воду опущенный, вздыхаетъ, головою покачиваетъ. Пробовала она его спрашивать, но онъ даже и вопросовъ ея не слыхалъ.
Итакъ, Кузьма окончательно покидалъ деревню... Но отчего, почему?... Неужели и вправду его гонятъ изъ нея мірскіе непорядки и вообще безцѣльность мужицкаго житья? Неужто въ самомъ дѣлѣ въ деревнѣ жить стало не вмоготу?-- Нѣтъ, Карпъ рѣшительно не хотѣлъ этому вѣрить и доискивался другихъ причинъ, болѣе, но его мнѣнію, подходящихъ.
Но сколько онъ ни раскидывалъ умомъ, вопросъ такъ и остался не рѣшеннымъ, продолжая возбуждать въ немъ массу тревоги и недоумѣній. Онъ чувствовалъ себя обиженнымъ въ лицѣ всего міра, на который Кузьма такъ равнодушно наплевалъ, и въ то же время въ глубинѣ души его шевелилось мучительное сознаніе, что Кузьма все-таки правъ.
Послѣднія слова Кузьмы: "спокаешься и ты" -- не выходили у него изъ ума.
Черезъ нѣсколько дней послѣ этого разговора по селу разнеслась вѣсть, что Кузька Горѣлый неизвѣстно куда скрылся. И скрылся самымъ воровскимъ манеромъ: безъ паспорта, никому не сказавшись и забравши потихоньку жену и дѣтей. Бѣгство это не мало смутило матюхинцевъ; они ахали, разводили руками и самымъ положительнымъ образомъ утверждали, что Кузьма непремѣнно спалитъ все село. Однако прошла недѣля, другая, а пророчества ихъ не сбывались и о Кузьмѣ не было ни слуху, ни духу. Матюхинцы понемногу успокоились и скоро совершенно забыли "безпокойнаго Цыгана".
Одинъ Карпъ долго еще вспоминалъ своего страннаго сосѣда и всякій разъ, когда случалось ему проходить мимо его заколоченной избы, онъ вздыхалъ и ударялъ себя по бедрамъ.
"Ахъ, непутевый, непутевый!-- говорилъ онъ и затѣмъ неизмѣнно прибавлялъ:-- А главное -- по какой причинѣ?..."
А между тѣмъ Карпухѣ въ сущности некогда было предаваться размышленіямъ и тоскѣ. Ему было пропасть дѣла. Весна не ждала. Зеленымъ ковромъ раскинулась она по полямъ, одѣла деревья пушистою, новою одеждой и населила матюхинскіе тальники такимъ множествомъ разной птицы, что только стонъ стоялъ надъ селомъ отъ ея немолчнаго свиста, курлыканья и гомона. Нужно было работать изо всѣхъ силъ. Матюхинское общества и такъ уже порядкомъ запустило свои дѣла въ послѣдніе годы и за нимъ числилась порядочная недоимка. Подати съ каждымъ годомъ все увеличивались и становились тяжелѣе; "гаранька" (такъ называли крестьяне гарантію земской желѣзной дороги) тоже почти цѣликомъ легла на ихъ выносливыя плечи; единственная надежда была на урожай, а между тѣмъ земля давала все меньше и меньше.
Карпухинъ надѣлъ ничѣмъ не отличался отъ прочихъ, и ему, какъ и всѣмъ, приходилось не мало пролить пота прежде, чѣмъ привести свою землицу въ надлежащій порядокъ. Когда Карпъ, пахалъ, ему съ своею сохой требовалось то взлетать на вершину, гдѣ кромѣ сушника и полыни взорамъ ничего не представлялось, то исчезать въ кочкахъ торфяника, скупо поросшихъ курослѣпомъ, хвощемъ и вонючимъ вехомъ. При этомъ соха немилосердно скрипѣла, словно жалуясь, лошадь безпомощно вздыхала. Карпъ потѣлъ,-- потѣлъ безропотно, во что-то вѣруя и надѣясь, потѣлъ терпѣливо, твердо уповая, что вотъ-вотъ свершится чудо и на камнѣ произрастетъ хлѣбъ... Но чуда этого, несмотря на гигантскіе труды Карпа и его слѣпую вѣру въ свою "землицу" до сихъ поръ не произошло, и Карпъ наконецъ не вытерпѣлѣ.
Это было вскорѣ послѣ побѣга Кузьмы, въ періодъ сомнѣній и вольнодумства, когда въ головѣ Карпа начали бродить нелѣпыя мысли о томъ, что "надо жить лучше".