-- Корову... Двѣ купимъ, не токмо-что одну!-- съ увѣренностью отвѣчалъ Игнатка.
-----
Былъ тихій лѣтній вечеръ. Солнце утонуло въ массѣ бѣлоснѣжныхъ кудрявыхъ облачковъ, сгустившихся на западѣ, и надъ засыпающими полями разливался слабый, розовый сумракъ. Карпъ съ женой и сыномъ возвращались съ поля домой. Сегодня они уложили въ крестецъ послѣдніе снопы ржи и назавтра собирались свозить хлѣбъ на токъ. По этому случаю, хотя ихъ и валила съ ногъ усталость, хотя и истомила жара, но они были веселы и довольны. Забывались и ноющая боль въ костяхъ, и потрескавшіяся до крови руки, и судороги голоднаго брюха. Одинъ Игнатка былъ что-то скученъ и все приваливался къ передку телѣги.
-- Чтой-то ты, ай усталъ, родимый?-- спрашивала его Устинья?
-- Голова, кабыть, болитъ,-- отвѣчалъ мальчикъ и опять склонялся на грядку.
-- Ну-ну, трогай, что-ли!-- покрикивалъ Карпъ на лошадь.-- Не робѣй, Игнатъ! Вотъ скоро новый хлѣбушекъ будетъ,-- поправимся. Ну, родимый, поторапливайся!...
На утро встали ранехонько, еще заря не занималась, и, наскоро похлебавъ щецъ, скупо подбѣленныхъ юрагой {Юрага -- сыворотка, оставшаяся отъ сбиванія масла.}, двинулись въ путь. Игнатка, хотя всю ночь простоналъ, жалуясь на рѣзь въ животѣ, и за завтракомъ ничего не могъ ѣсть, но замѣтно повеселѣлъ и громко покрикивалъ на отощавшаго мерина. Солнце вставало среди степи -- огромное, въ красномъ туманѣ; въ поляхъ царила мертвая тишина; воздухъ не колыхнется.
-- Охъ, кабы грозы не случилось, сохрани Господи!-- съ безпокойствомъ вымолвилъ Карпъ, поглядывая на небо, охваченное кровавымъ заревомъ.
Не доѣхали они еще и до Чепуркина оврага, служившаго естественною границей между матюхинскими и крутцовскими полями, какъ на встрѣчу имъ послышался лошадиный топотъ, а на той сторонѣ оврага показался верховой, во всю мочь несшійся къ селу.
-- Тятька, это никакъ дядя Иванъ!-- объявилъ Игнатка.-- Чего это онъ скачетъ сломя-голову...